Банкир - Катериничев Петр Владимирович - Страница 75

— Понятно…

— Я права?

— Не знаю. Может быть.

— Дор, а ты женат?

— Не знаю, — пожимаю плечами, и вид у меня при этом, наверное, совершенно беспомощный…

— Знаешь… Ты не помнишь ничего про себя потому, что не хочешь вспоминать, боишься… Что-то очень важное, что стоит жизни… Так вот слушай: в жизни имеет ценность только любовь, все остальное — лишь прилагательное… Не думай об остальном, вспомни это, и ты вспомнишь все.

— Может быть…

— Знаешь, у тебя усталый вид. Ну и немудрено: ночь мы вообще не спали… А годков тебе — не как мне…

— Вот еще! Я мужчина в самом расцвете сил!

— Кто бы спорил… Знаешь, это очень здорово, когда женщина утром, готовя завтрак, с восторгом думает о своем мужчине и о том, когда же мы снова ляжем в постель…

— И до вечера ждать совсем необязательно…

— Дор, любопытно, кто из нас дольше воздерживался?

— От чего?

— Ну не от секса же… От любви. Ты знаешь, мне жутко хочется расплакаться… От счастья…

…Звучал саксофон, и мы любили друг друга долго, бесконечно долго…

Пропало все, будто на этой земле остались только два человека и связывающее их чувство — древнее, как снег…

…Вспомни любовь, и ты вспомнишь все…

…А снега все нет. За окном, в белом люминесцентном свете, стынет ночь, замерли деревья — мерзлые, неживые. До будущей весны. Да и будет ли она?..

Смутно на душе, пусто. И — огромная усталость, словно нет сил уже ни на сочувствие, ни на сострадание, ни на любовь. И душа — одинока и бесконечна, как космос, и ночь мучительна и огромна, и нужно добрести ее до рассвета и очнуться утром в скудной бездарности пробуждения — сколько же еще нужно мужества!..

И вспоминается сырой туман, сотканный из опьянения и любви, и рыжая, веснушчатая девочка, влюбленная так искренно и так безнадежно… Далекая теперь, как отлетевшая юность…

— …Ты знаешь, мне снилась сегодня большая снежная гора… — Она повернулась на бок и положила кудрявую голову на ладошку.

— Вчера. Мы сегодня и глаз не сомкнули.

— Вчера? Ну да, вчера. Вчера я была одна.

— Ты что-то говорила про гору…

— Да. Большая снежная гора…

— Жуть какая…

— Ты понимаешь?..

— Как крепость, которую нужно взять.

— Нет, это для тебя. Гора была большая и холодная, и вся ледяная. Я с нее падала.

— Это даже приятно.

— Страшно.

— А сейчас?

— А сейчас не страшно. Я тебе не рассказывала — мне было четырнадцать лет, я каталась на лыжах, упала и даже понять ничего не успела: просто лежала на снегу и плакала. И не могла подняться. Давай выпьем?

— Давай. — Он глотнул из горлышка, потянулся за бокалом.

— Не-ет, я хочу, как ты. — Она отпила несколько глотков. — Пить приятно, а напиваться — противно. Правда?

— Когда как.

— Тогда напьюсь.

— У тебя не получится.

— Не получится… Тебе ведь будет не так хорошо со мной тогда… Ведь тебе хорошо со мной, правда?

— Правда.

— Сейчас мне приятно. А иногда — неприятно. Почему ты никогда не врешь?

— Это я тебе. А вообще-то я жуткий лгун.

— Жаль. Ты ври мне, когда мне будет это нужно. Ладно? Ой, я почти все выпила… Но ведь есть еще?

— Хм…

— Про что я говорила?

— Про гору.

— Да, про гору. Я вчера тоже плакала.

— Во сне?

— Да, и потом.

— Так бывает. А что случилось тогда?

— Давно?

— Да.

— Я ушибла позвоночник. Сильно. И три месяца лежала на животике. Мне было одиноко и жутко.

— А потом прошло?

— Ага. Я еще ходила к массажисту.

— К молодому?

— Да нет, не очень. Но у него были сильные руки.

— Да? И где же он тебя массировал?

— На кушетке. Я была в одних узеньких плавочках.

— И всего-то?

— А потом без плавочек.

— Он хотел тебя?

— Еще как.

— А ты?

— Да ну его.

— Я его убью. Завтра с утра этим и займусь.

— Не, не надо. Он уже старенький.

— Прикончу. Прикокошу.

— Я была маленькой девочкой и ничего не позволяла.

— Кроме массажа.

— Мне это было полезно.

— А вот так тебе полезно?.. А вот так?..

— Да… Да…

— А вот так?..

— Да-а-а…

— …Ты все же жуткий развратник. Блудня.

— Я — паинька.

— Да? А летом эта твоя… Плоская, как швабра…

— Ну, положим, не такая и плоская…

— Сейчас получишь.

— Ошибка молодости.

— Из-за таких ошибок попа потом у некоторых болит.

— Советский бициллин — гроза поп!

— Скажи спасибо, что такой был.

— Спасибо.

— Блудня.

— Отрада массажистов.

— Хочешь выпить?

— Хочу тебя.

— Я… Я не могу больше молча…

— Вольному — воля…

— Да?.. А соседи?.. Помнишь, они чуть милицию на нас не вызвали… Думали, ты меня мучаешь…

— Еще как…

— Подожди… Да… Да…

— …Утро скоро. — Она смотрела на него, и сумрак висел на пушистых ресницах, как снег на еловых лапах.

— Не скоро. Зима, — пробурчал он. — У тебя выходной?

— Вроде того. Спи.

— Ты спишь?..

— Уже нет.

— Точно не спишь?

— Точно…

— Мне нужно сказать… Ну не спи.

— Не сплю.

— Володя приехал.

— Что?..

— Володя из армии вернулся.

— Какой Володя?

— Не притворяйся, ты же не спишь.

Он сел к ней спиной, опустив ноги на коврик. Закурил:

— И что?

— Он спросил: есть ли кто у меня. Я сказала; есть.

— И — что?

— Он сказал, три месяца нам хватит, чтобы расстаться?

— Нам?

— Нам.

— Почему три месяца?

— Он сказал, нужно пойти с ним подать заявление.

— Какое заявление?

— В ЗАГС.

— Хм… Раньше месяц было.

— Теперь три.

Он мотнул головой:

— Бр-р-р… Башка тяжелая. Не спали почти. Надо кофейку.

— Зачем? Поспи лучше.

— А на работу?

— У тебя же выходной.

— Сегодня что, четверг?

— Уже пятница.

— Я перепутал. Сегодня рабочий.

— Тогда я тоже в институт пойду.

— Правильно. Чего прогуливать… Они вышли вместе.

— Я приду завтра? — спросила она.

— Да, конечно. Только позвони.

— У тебя что, дежурство?

— Может быть. Ты позвони.

— Хорошо. До завтра.

— Ага…

…Весна оказалась мокрой и слякотной. А он пил и неделю, и другую, и третью, стараясь смыть с души эту скользкую слякоть…

А тем утром оказался у ее дверей. Позвонил.

— Ты?

— Ага.

— Долго пропадал. Ну и видок у тебя. Ты чего, пьешь?

— Выпиваю.

— Ну заходи.

— Я на минутку… У тебя это… Похмелиться нечем?

— Да нет. Гости позавчера были, все выпили.

— А червончик взаймы?

— У меня есть двенадцать рублей, но мне надо Володе носки купить.

— Носки? Какие носки?

— Белые.

— А… Ну да. У вас же сочетание. Скоро.

— Через две недели.

— Так червончика нет…

— Ты что, за этим пришел?

— Ну должен же я был за чем-то прийти… Вот, за червончиком.

— Правда нету.

— Ленка… Мне плохо…

— Поищи еще где-нибудь. У тебя ведь знакомых полгорода…

— Ага. Поищу.

— Ну что ты на меня так смотришь? Ведь ты же не любил меня?

— Н-н-нет. Не любил.

— Я же тебе просто так была нужна…

— Ага. Просто так.

— Ну вот. А Володя — любит.

— Понятно. Я пойду.

— Давай. Не обижайся, денег сейчас совсем нет… Прости…А на улице была все та же зябкая сырость. Пить было противно, а напиваться — приятно.

Потом он засыпал. И видел во сне большую белую гору. Как крепость, которую нужно взять.

Глава 36

Открываю глаза и впервые чувствую то, чего не ощущал так давно: уверенность в завтрашнем дне. Даже как-то стыдно перед согражданами: в стране, понимаешь, бардак, а тут — на тебе: на роскошной двуспальной кроватке в люксе «Лазурного берега», по самой «мертвой поре» лежит, раскинувшись, индивид и счастливо улыбается, довольно бессмысленно глядя в потолок.