Банкир - Катериничев Петр Владимирович - Страница 80

Свежеотстроенное административное здание газпромовского санатория походило на небольшой банк: стены были «затянуты» пластиком под мрамор, верхний этаж, по теперешней моде, был выполнен из тяжелого тонированного стекла и сидел на здании, как кепка на кавказце. Строение казалось угловатым, громоздким и настолько не вписывалось в привычную южнорусскую архитектуру…

Впрочем, архитектура в здешних местах вообще была странной. Церковь в Раздольной, выстроенная в 1781 году выселенными сюда после пугачевского бунта, от греха, запорожскими казаками, хотя и не участвовавшими и даже не сочувствовавшими оному, а все же… Пребывание их в Южной Малороссии беспокоило императрицу Екатерину… Так вот, церковь эта походила скорее на языческий храм или на здание какого-нибудь Совнархоза, возведенное в стиле «сталинского псевдоклассицизма». Треугольный фронтон поддерживался несколькими массивными круглыми колоннами, словно Парфенон, и только колокольня чуть в стороне указывала на то, что это — православный храм. Как позже выяснилось, колонны действительно оказались старинными, тринадцатого века, добыли их казаки с развалин какого-то готического монастыря на самой окраине Раздольной; выполнены же они были средневековыми мастерами в древнем дорическом стиле из натурального розового мрамора, завезенного Бог знает откуда. Впрочем, колонны побелили, и сделались они «по станичной моде»…

Шмаков усмехнулся. Он почти не сомневался в том, что через некоторое время пластик на газпромовском здании покоробится и облезет, местное руководство, недолго подумав, оштукатурит и побелит стены, ну а затонированная «кепка» по-прежнему будет украшать эту не очень опрятную конструкцию, словно символ нездешнего «смутного времени»…

Два могучих «ниссана» и большой фургон действительно примостились у самых дверей здания, украшенного табличкой: «РАО „ГАЗПРОМ“. Пансионат „Газовщик“.

Администрация». Людей поблизости видно не было.

Как там выразился Батя? «По обстоятельствам». Просто взять и доложиться, что нашел? «Потрещать?..» Как-то это… Пошел, куда сказали, нашел, что искали.

По сути — ничего не прояснив… Да и долго его еще будут сосунком считать эти динозавры? Мысль, пришедшая Саше Шмакову, ему самому показалась изящной и озорной. Приняв вид самый приблатненный, он направился к автомобилям. Вытащил гвоздик и стал самозабвенно ковыряться в замке.

— Эй, малый, тебе чего? — Вылезший из здания опухший охранник, по виду — из местных вольномобилизованных, по знакомству пристроившийся на очень непыльную работенку, как положено, в пятнистом хэбэ, тупо уставился на Шмакова.

— Да вот, хочу яблок наесться от пуза, — ответил тот. — А Ташкент, по слухам, город хлебный…

Охранник несколько раз кряду лупанул круглыми глазами, пытаясь переварить «дурочку», не переварил, вытащил дубинку и, вольготно помахивая, направился к парню:

— Щас я тебя переправлю в Ташкент… Этим… Самоходом…

Шмаков улыбнулся змеисто, почувствовал внезапно, вдруг какую-то необъяснимую ярость к этому обожравшемуся курюку… Пока они с пацанами загибались в Чечне, этот тут рыло наедал на хозяйских харчах, трахал заезжих девок табунами, винцо квасил в удовольствие… Не утруждая себя ни пахотой, ни жатвой… Ну, сука…

Охранник приблизился, улыбнулся недобро, представляя, как сейчас протянет этого приблатненного шпанюгу по ребрам, а потом настучит по почкам… Месяц ссать кровью будет, паскуда…

Но подойти он не успел. Шмаков сорвался с места, будто бешеный, растопыренными пальцами жестко ударил увальня по глазам, тут же — мыском в пах, еще, еще… Охранник рухнул навзничь. Шмаков подобрал палку и методично превратил лицо охранника в единообразное кровавое месиво, повторяя сквозь зубы:

«Сука… Сука… Сука…»

За схваткой наблюдали два молчаливых парня, скрытых тонированными стеклами парадного входа. Один процедил сквозь зубы:

— Пора кончать это… побоище…

Второй, постарше, только кивнул.

Саша Шмаков тем временем разогнулся, прикурил дрожащей рукой сигарету — было почему-то противно и жутко… Хотелось завыть длинно, горько, будто волку… В три затяжки он высмолил сигарету, подобрал какую-то железяку и решительно двинулся к машине.

— Далеко спешишь? — окликнул его появившийся из-за дверей худощавый парень.

Шмаков развернулся резко, оскалился:

— В Ташкент! Город хлебный! — Кивнул на лежащего в крови охранника:

— Этот уже поинтересовался… — Молча, с железякой наперевес, двинулся к худощавому…

Вдруг — словно запнулся обо что-то, чуть приподнялся на носки и рухнул ничком в грязный снег. На лбу образовалось аккуратное отверстие.

— В Ташкент — так в Ташкент… — пожал плечами худощавый. Он выстрелил навскидку, не целясь, из длинного пистолета с глушителем, попал сразу, но на лице не отразилось никаких эмоций: ни «мандража» от убийства человека, ни гордости за мастерский выстрел. Так же равнодушно он подошел к лежащему на спине охраннику и, почти не двинув опущенной рукой с оружием, снова спустил курок.

— До кучи, — равнодушно констатировал он. — На том свете договорите, братишки… — Обернулся к двери, крикнул:

— Кромвель, вали сюда… Порядок наводить будем.

Глава 38

— Круты, как поросячьи хвосты! — сплюнул Серега Рыбаков втискиваясь в палаточку.

— Что-то ты грозен… — хмыкнул Батя. — Не прокололся?

— Кабы прокололся — уже бы на «перо» нанизали…

— Шустрые ребята?

— Не то слово. Стылые. Этаким человека «чикнуть» — как два пальца обмочить. Наши отморозки рядом с ними — просто романтики, ходить им конем!

— Ты по существу давай… Работа у них такая?

— У всех работа такая, а только… Короче — подгреб я к ним, они как раз с ужина уходили, базар развел: дескать, куртки — новье, пакистанская шерсть, тьфу, кожа… А эти — смотрят, как сквозь меня, ни интересу в глазах, ни движения на лицах, будто не люди — манекены! Ты знаешь, Батя, я парниша не из трусливых и такую падаль вязал — хуже нелюди, а эти… Короче, ощущение такое, будто с роботами общаешься, яйца куда-то в пятки уходят и не страх даже чувствуешь, а какую-то истому холодную… Будто щас раз — и не будете тебя, ни на этом свете, ни на том…

— Рыба, да ты прямо поэт стал, — снова хмыкнул Батя. — Ты мне личный состав не деморализуй, ты дело говори…

— А я дело и говорю: мочить их надо, мать их, вот и все подходы…

— Так по чью душу они приехали?

— Видать, того паренька, что с девкой в койке кувыркается… Вот щас я с ним местами не поменялся бы и за «арбуз»[3]… А вооще — им живая душа — вроде куска мяса на разделочном столе… Если знают они что вообще про душу…

— Хорош лирику разводить, карась хренов! — прикрикнул на этот раз Батя. — Что конкретно предлагаешь?

— Я же сказал: мочить. Немедля. Без сантиментов. Или — когти рвать, и тоже сейчас, не то они нас прямо в этой «консервной банке» на вертел наколют! Одна очередь — и привет родителям. Бать, ты не хмурься, я не нагнетаю и не паникую, я дело говорю! Вроде работал я под «баклана» по полному профилю, а эти смотрели так стремно, как смотрят на мента ряженого, и только на старшого своего поглядывали: уже кончать парнишечку или повременить?.. Причем сомнений в том, что кончат они меня, здорового и не самого беззащитного мужика, влегкую, на лицах не читалось… Короче, потоптался я там, как конь перестоялый, для блезиру потыкался к другим, ну и взад побрел — фиг ли там ловить, окромя пули?

А что Шмаков говорит?

— Шмаков покуда ничего не говорит. Не объявлялся.

— По ею пору? Ему же туда-сюда — мухой слетать!

— Может, и нарвался на что…

— Вот блин! Судя по всему, без приключений сегодня не обойдется… А у нас на все про все — два «АК» под сиденьем и «пукалки»… «Без оружия…» Не, Батя, ты мне ответь, каким боком мы во все это дерьмо влезли, а?

Командир промолчал. Он задумался. Крепко. Потом сказал:

— Сейчас, Рыба, не в том вопрос, как влезли, а в том, как вылезти. Без инфаркта и паралича… Значит, так, ребятки… Слушай рекогносцировку…

3

«Арбуз» — миллиард.