Любовь и доблесть - Катериничев Петр Владимирович - Страница 114

– Пожалуй, да. Время теперь людное, а своих колес у них нет.

– Ведите. Только очень-очень нежно. Даже ласково.

– Есть. Вы отменяете устранение?

– Временно, третий, временно. Да и что в этом мире постоянно?

– Извините, первый...

– Да?

– Может быть... не рисковать? Они сейчас – как на ладони.

– Пусть и не в нашем ремесле, но... Риск дело благородное.

– Так точно. Я только в том смысле... Мы приложим все усилия, но...

Журналист исключительно подготовлен. К тому же ему невероятно везет.

– Не нужно его переоценивать. Удача завораживает и вызывает завистливую симпатию к тому, кому она сопутствует. Но никакая удача не длится вечно. Тот, кто ходит по краю огня, рано или поздно обожжется. – Пауза тянулась несколько секунд. – Впрочем, с его везением... Он не обожжется. Он сгорит.

– Шестой первому. Объекты были замечены на объездном шоссе. Они двигались в «Жигулях» по направлению к Княжинску. Наша машина начала преследование, но объект спровоцировал столкновение нашего автомобиля со встречным большегрузом.

– Вы его потеряли?

– Да.

– Шла Саша по шоссе и сосала сушку.

– Простите?

– Конец связи.

– Третий первому. Объекты появились. Девушка позвонила из автомата, и ее подруга вынесла ей связку ключей.

– Объект вас не заметил?

– Нет. Мы готовы провести «нулевой вариант».

– Повремените, третий. Если есть ключи, должна быть и дверца.

– Так точно.

Глава 91

Даша прошла огромную прихожую, украшенную стилизованными офортами Франсиско Гойи, оказавшись в комнате, провела пальцем по ломберному столику, нарисовав на пыльной поверхности причудливую загогулину, потом сняла телефонную трубку, положила обратно:

– Работает. А судя по пыли, папа здесь не появлялся по меньшей мере недели две.

Прослушала пленку автоответчика.

– Пусто. Ладно, будем надеяться, он сам догадается сюда позвонить.

Ключи от «рабочей квартирки» Головина Даша и Данилов получили на удивление просто. Даша позвонила своей подруге, та безо всяких вопросов пришла и вынесла связку. До квартиры они доехали на метро, потом – пешком дворами.

– Это и есть «тайный кабинет»? – спросил Олег, рассматривая единственную гостиную.

– Нет. – Девушка кивнула на маленькую запертую дверцу:

– Занимался папа всегда там. На компьютере.

– К материалам есть рабочий пароль?

– Папа никогда не мудрствовал. Материалы только в «лэп-топе», он не имеет ни единого дисковода, и даже переходники к ним папа нарочно поломал. И если не набрать пароль, вся начинка самоуничтожится. Так он мне объяснил и потому просил быть повнимательнее.

– Он что, не делал никаких копий?

– Ты даже не представляешь, какая у него память! У папы, а не у компьютера. Он умеет запоминать то, что ему нужно, словно в зашифрованно-сжатом виде. А потом, когда нужно, все вспоминает.

– Да он у тебя феномен.

– Александр Петрович Головин был, да будет тебе известно, одним из самых выдающихся математиков-теоретиков бывшей страны. И самым молодым из самых умных. А в прикладной математике не знал себе равных. И это не гордыня во мне говорит: так оно и было на самом деле.

– Верю. Так что за пароль?

– Простенький: «Ничто не слишком». Это изречение из какой-то книжки. Или девиз.

Даша выглядела смертельно уставшей.

– По-моему, ты вымоталась, – сказал Данилов.

– Ничего. Пойду в душ, ладно? Ты осмотрись пока. Хотя – квартирка маленькая.

Олег кивнул. «Квартирка» была «маленькой» только по меркам фараонов и принцесс: метров сто двадцать. Хотя комната и была единственной. У стены – бар, секретер, огромный палас во весь пол, стереосистема, широкая софа. И – большие картины на стенах: современные дорогие авторские стилизации под французский импрессионизм прошлого века, только с видами совершенно незнакомых, а может быть, и несуществующих городов.

Одно полотно было особенным. На нем был изображен черепичный средневековый город. Единственная улочка опоясывала его в виде бесконечной «ленты Мебиуса», и по этой улочке шествовал путник или странник, одетый пестро, замысловато, словно ярмарочный шут. Каждый из домиков был похож и не похож на другой, и все их увивали стилизованные растения: жасмин, виноград, дикая роза; вокруг росли цветы и бегали диковинные животные... Данилов вспомнил: подобные растения он видел на картинах итальянцев школы Леонардо в Эрмитаже. Он рассматривал странного путника, скорее веселого, чем грустного, идущего замкнутым бесконечным кольцом, и невнятная досада поднималась откуда-то из глубины души; не тоска, не боль, всего лишь досада на то, что мир объяснимо-необъясним, и люди, поколение за поколением, слоняются, возвращаясь на самом деле к одним и тем же местам и не узнавая их только потому, что сами изменились, стали иными... И причину досады Данилов скоро определил: мир на картине был искусственным, он явно диссонировал со всеми остальными полотнами, находящимися в этой комнате, полными дождевых струй или солнечного света, лунного сияния или утренней туманной дымки.

Действительно, что такое «лента Мебиуса»? Всего лишь иллюзия, искусно выдаваемая за реальность... Или – нет? И иллюзорен весь остальной мир? Вот это сомнение и вызывало ту досаду, что не поддавалась объяснению.

Данилов тряхнул головой, подошел к бару, открыл. Разнообразные бутылки заискрились в тональной подсветке. Олег постоял раздумчиво какое-то время и выбрал мадеру. Осмотрел бутылку, откупорил, плеснул в бокал, вдохнул аромат.

Нет, это было не то пойло под одноименным названием, что он лакал из горла в школьном садике перед выпускным; это было благороднейшее из вин, производимых на небольшом острове в Атлантике. Полубожественный напиток заботливо приготовляли в Фуншале из винограда Verdelho или Malvasia, крепили виноградным спиртом, а потом выдерживали в неполных дубовых бочках на солнечных площадках лет десять-пятнадцать... Данилов пригубил вино, ощущая горьковатый вкус дыма, хлебной корочки с едва заметным тоном жареных орехов. Улыбнулся про себя:

Головин, как всякий русский, не жаловал сухие аристократические сорта; судя по богатству, полноте и экстравагантности вкуса, это вино было составлено из сладких и полусладких марок мадер лучших урожаев минувшего столетия.

Олег медленно выпил бокал до дна, чувствуя, как дурное настроение уступает место солнечному покою и почти феерическому ощущению тепла... Он снова оглядел комнату и – понял, почему среди гармоничного собрания полотен Головин поместил это – с бредущим по бесконечной ленте шутом. На ней оказалось лишь то, что так или иначе поддавалось пространственному математическому представлению; причинно-следственные связи, пусть и иллюзорные, здесь были понятны до очевидности; на всех других полотнах присутствовало то непознаваемое, что именуется Творцом, где невпопад упавшая дождевая капля не разрушала гармонии, а лишь делала ее более ясной, яркой, живой.

Незаметно для себя Данилов налил еще бокал, сделал несколько глотков, прилег на низенькую софу, поставив вино на пол. Странное ощущение мимолетности бытия захватило его полностью; ему вдруг показалось, что он прожил уже даже не одну и не две жизни, и бывал в этой комнате раньше, и гулял дождливым вечером по сгущающимся синим сумеркам загородного парка, что был изображен на картине напротив, и небо было тогда именно таким: сиренево-фиолетовые блики, путающиеся в высоких перистых облаках, напоминали о скорой зиме и о том, что так уже было когда-то... А потом он увидел набегающий прибой и близкие чужие звезды... Он знал, что почти спит, а когда услышал голос девушки, узнал его сразу и был рад, что голос этот наяву.

...Дашино тело было упругим, Олег чувствовал аромат скошенной свежей травы... Горько-терпкий вкус вина слился в поцелуе со вкусом солнца, напитавшего своим теплом виноградные лозы, и вот – мужчина и девушка уже неслись в прозрачной, просторной лазури, а внизу был океан, густо-синий, с пенными барашками по кромкам волн... И они кувыркались в упругом пространстве, и желтый жаркий круг солнца делал небо бледнее, и губы двоих жаждали влаги, а окружающее небо сгустилось до пурпура, стало темно-малиновым, потом – густо-фиолетовым, и белые огни уже запульсировали вокруг, окружая их нагие тела светящимся ореолом и – молния полыхнула в полнеба, еще, еще... Молнии рассекали пространство и время, приближая замершую во тьме землю, затухали, и земля замирала вновь, чтобы вновь осветиться хлесткими разрядами... И дождь пролился на землю, и двое лежали рядом, не открывая глаз, ощущая лишь усталое тепло друг друга...