Любовь и доблесть - Катериничев Петр Владимирович - Страница 53

– Соболева. Света.

– Не смей меня прерывать, Света Соболева, – не повышая голоса, выговорил Игорь Игоревич. – Иначе тебе придется крепко пожалеть об этом. Повторяю: вам все понятно?

Соболева только хмыкнула, другая девчонка, помладше, кивнула. Даша оставалась совершенно безучастной. Сейчас ей вдруг захотелось спать. Спать и больше ничего. И где-то в глубине подсознания мерцала надежда: вот она заснет, проснется – и все теперешнее пропадет; и проснется она в своей спальне, дома, и спустится в кухню, а там домработница Лена уже приготовила хрустящие тосты и кофе с нежнейшими, только что взбитыми сливками...

– Вашу одежду я заберу. Тапочки, белье, полотенца у всех есть?

– Да, нам выдали, – ответила одна младшая.

– Ну и славно. Что застыли? Раздевайтесь.

– Прямо при вас? – спросила Соболева.

– Я должен проследить, чтобы вы не пронесли в отделение никаких колющих или режущих предметов. Вдруг вам в голову взбредет вены себе вскрывать?

– Не волнуйтесь, не взбредет.

– Вот я как раз и хочу: не волноваться.

Русоволосая презрительно скривила губки, расстегнула платье, сбросила одним движением через голову, оставшись в трусах и короткой маечке-топе.

Подруга последовала ее примеру. Даша равнодушно стянула чужую одежду.

– Дальше, дальше! – нервно поторопил санитар.

– Что, и белье? – спросила Соболева.

– Да.

– Майки?

– И трусы тоже. Совсем раздевайтесь.

– Мы что, ножи в трусах прячем?

– Ножи нет, а вот иглы или бритвенные лезвия – вполне.

– Мы не будем, – твердо за всех ответила Соболева, и губы ее сложились в упрямую гримаску.

– Это отчего же, извольте спросить? – издевательски растягивая слова произнес санитар.

– Мы девочки. Если так нужно, пусть придет медсестра или санитарка. При вас мы раздеваться не обязаны!

Игорь Игоревич скривил губы:

– Сейчас ночь, и я тут и за медсестру, и за санитарку. А будете качать права, вызову троих мордоворотов из буйного отделения, уж они вам помогут раздеться! С удовольствием помогут. Этого хотите? Вас прислали на обследование по подозрению в систематическом употреблении наркосодержащих препаратов...

– Да просто директриса наша полная стерва и...

– Меня не интересуют ваши детдомовские разборки! Ты не поняла, говорливая, куда попала! Это сумасшедший дом, и ты станешь делать все, что от тебя потребуют! А если будешь продолжать пререкаться, я запишу в историю болезни, что ты склонна к побегу: у таких отбирают всю одежду, так что будешь месяц ходить в чем мать родила! – Санитар ухмыльнулся, продолжил:

– Для начала тебя привяжут, а потом будут колоть аминазин в лошадиных дозах, чтобы успокоилась; и ты успокоишься, будь уверена, ты так успокоишься, что выйдешь тряпичной куклой, от мозгов жижа бульонная в головешке останется... Вот тогда и поумничаешь. – Игорь Игоревич выдержал паузу, закончил мстительно:

– Если вообще когда-нибудь выйдешь отсюда.

Света Соболева застыла на месте.

– Ты все поняла?

– Да, – едва слышно проговорила девочка.

– Не слышу?

– Да!

– Остальные, надеюсь, тоже. Снимайте все и – под душ.

Перепуганные, девочки разделись донага, стараясь повернуться к санитару спиной, неловко прикрываясь ладошками, и – скрылись в душевой. Послышался шум воды, приятный яблоневый аромат шампуня.

– А тебе что, особое приглашение, отмороженная? – прикрикнул санитар на Дашу. – Живо за ними!

Даша не ощущала ни стыдливости, ни страха. Словно она оказалась в другом, ирреальном мире, ничего общего с настоящим миром не имевшем. Лишь одно желание бродило лениво и вяло в мутной голове: нужно просто уснуть, и все кончится, Кончится, кончится... Сначала она стояла под теплыми струями, потом, вместе с другими, вышла, вытерлась насухо казенным вафельным полотенцем, от которого пахло карболкой.

Санитар обращался с девчонками бесстыдно и бесцеремонно. Он велел всем построиться вдоль стены, как были, голышом. Соболева попыталась возражать, но он с маху залепил ей несколько пощечин, пригрозил:

– Если еще кто-то откроет рот, разговор будет короткий!

Девочки испуганно подчинились; Игорь Игоревич сначала рассматривал их, словно барышник на лошадином базаре. Потом подошел к младшей, сначала заглянул в рот, потом приказал повернуться спиной, наклониться и начал ощупывать... Лицо санитара покрылось бурыми пятнами лихорадочного румянца, руки подрагивали, глаза то маслянисто туманились, то блестели, как у одержимого нервной горячкой.

Что происходило с Дашей, она бы и сама объяснить внятно не смогла. Сонное безволие накатилось тяжким ватным покрывалом, казалось, воздуха не хватает совсем, и притом леденящая пустошь в душе, оживая, затрепетала дальним страхом... А бело-грязные кафельные стены вокруг, запах дезинфекции, долговязый санитар, его отрывистые, нервные понукания – все это делало страх густым и смрадным, и хотелось поскорее уйти, уснуть, забыться... И еще – перед взором девушки стояло осиянное безумным вдохновением лицо доктора, а в ушах повторяющейся, монотонной фонограммой звучал его голос: «Я избавлю тебя от мнимой красоты... Избавлю... Избавлю... Избавлю...» Ей почудилось вдруг, что доктор, словно уродливый Карлик Нос, уже приближается к ней, и в руках его тускло и матово блистает лезвие препарационного ножа...

– Раздвинь ноги, я сказал! – Визгливо-истеричный голос санитара заставил Дашу вздрогнуть, но крик этот прогнал наваждение. Игорь Игоревич занимался теперь с Соболевой. Он притиснул Свету к стене, левой рукой плотно обхватив ее шею, а правая, затянутая в резиновую перчатку, двигалась вниз по животу, к паху.

Судорога брезгливости сотрясла тело девчонки, она резко ударила мужчину по руке, хватка ослабла, Света попыталась ринуться прочь – не тут-то было! Санитар залепил ей хлесткую затрещину так, что у девчонки треснули губы, поймал кисть руки, вывернул, завизжал срывающимся детским дискантом:

– Артачиться будешь, сучонка?!

Санитар заломал ей руку за спину, нагнул и принялся избивать, уже совершенно не контролируя силу ударов, пьянея от близкой девичьей наготы и собственной власти над нею... Потом повалил животом на длинную деревянную лавку, притиснул, сжав шею так, что едва не хрустнули позвонки, а другой рукой, трясущейся, как у кумарного наркомана, пытался распустить ремень на брюках, подвывая, словно похотливая дворняга. Младшая забилась в угол, испуганно глядя на происходящее. Даша отступила на шаг, некоторое время смотрела на избиение отрешенно, как и на все остальное, потом оглянулась, сама не понимая, что же хочет увидеть или найти. Полупустая двухлитровая бутыль с каким-то раствором с силой опустилась на шею и затылок санитара. Он рухнул рядом с лавкой, как ударенная кувалдой лошадь, судорога пробила его тело, и он затих. Младшая завизжала было, но тут же смолкла испуганно. Даша сделала несколько шагов назад и выпустила оставшуюся целой бутыль. Она сухо треснула и раскололась надвое; по полу растеклась лужа остро пахнущей разведенной хлорки. Света Соболева кое-как встала с лавки, подняла на Дашу полные слез глаза, потом посмотрела на упавшего санитара и прошептала одними губами:

– И что теперь делать?

Глава 41

Даша сама не понимала, что делать. Еще меньше она понимала, что с нею творится: голова оставалась вялой и сонной, мысли ворочались медленно, будто под многометровой толщей воды; та же вода, казалось, спеленала тяжелыми струями ее тело, но все оно будто пульсировало изнутри уколами тупых иголок.

– Ты его убила?! – спросила Соболева. Словно в ответ на ее слова, санитар застонал. Соболева заметалась глазами, сказала напряженно:

– Живой, – замерла на мгновение, глаза ее тревожно заблестели, движения сделались точными и быстрыми, речь – лаконичной. – Рвать отсюда надо. Бежать.

Что вы стали? – прикрикнула она на младшую. – Катька, одевайся, быстро!

Та понятливо кивнула и стала натягивать белье.