Тропа барса - Катериничев Петр Владимирович - Страница 100

100

— Значит, будем разбираться сами.

— Да. Ведь где-то скрываются девчонка и этот Гончаров.

— Если не поменяли место.

— А зачем? Им сейчас самое время упасть на дно, отлежаться.

— А если Гончаров, раз уж он был связан со спецслужбой…

— Николай Порфирьевич, Гончаров типичный силовик, а не опер. На многоходовые комбинации у него мозгов не хватит! Так что…

— Так что — как в кино? «Место встречи изменить нельзя»? Я правильно тебя понял?

— Да. Вот только со временем…

— А вот время каждый для себя выбирает сам.

Все счеты кончены, и кончены все споры.Тверская улица течет, куда не знает…Какие женщины на нас кидают взоры.И улыбаются, и — птичка вылетает…

— Маэстро раздумчиво напевал эту мелодию. Неожиданно повернулся к Красу:

— А скажи мне, дорогуша, много ли душ загубил?

— Что?

— Красавчик… Я вот о чем сейчас подумал. — Маэстро выдержал недолгую паузу, сосредоточенно глядя на дорогу. Если смотреть со стороны, то можно было решить, что он совершенно не обращает внимания на управление автомобилем и тот катится сам собой, обходя рытвины и ямы, поворачивая где нужно, легко, на хорошей скорости, проходя повороты… Крас хмыкнул про себя: фигляр. — Ты удивишься, но подумал я о вечном. Знаешь, что меня поражает в людях? Да ты и сам это замечал… Как эти животные цепляются за жизнь. Всеми лапками, всеми когтями…

Не так?

— Если успевают… — хмыкнул Крас.

— Это да… «Но пуля-дура ему меж глаз прошла, на закате дня…» Ты прав. Если успевают.

Маэстро чиркнул спичкой, прикуривая.

— А что еще меня удивляет в стаде, называемом «люди», так это их крайний, тяжелый эгоизм. Всем на всех наплевать, и себя возлюбить боятся, а уж ближнего своего… Нет, Красавчик, мир летит в тартарары… Красота его уже не спасет…

Его ничто не спасет… Это ли не грустно? Ведь здесь так много истинно изысканного… Девушка, например… Или — вина… Они похожи, ты не находишь, Красавчик?

Крас только пожал плечами. Покосился на Маэстро, но тот и не ожидал никакой реакции, продолжал самозабвенно начитывать монолог из только ему ведомой пьесы:

— Переливы, игра света и тени и, конечно, опьянение… Легкое, как сама любовь, шампанское, кокетливое, словно ветреная красотка. Юное создание, мотылек, век которого так короток, искристый праздник, кажущийся вечным. Сладкий мускат — это, конечно, девушка после двадцати трех, желающая и умеющая любить и жаждущая любви. Португальский крепленый «порт» — женщина тридцати трех, уже многое познавшая, но еще не потерявшая ни вкуса, ни аромата, ни опьянения. Мадейра, терпкая, напитанная ароматом усталого вечернего солнца, — как любовь женщины бальзаковского возраста, изысканно-выдержанная и пьянящая до безрассудства…

А вообще… Я думаю, женщины, вино и море были когда-то единым целым. Да и нечего любить в этом мире, кроме них…

Уж конечно, не произведения искусства, нет. Что стоят они по сравнению с жизнью?

Пустое! Но люди ценят их, хранят, собирают. Будто засушенных бабочек в коллекцию. Как сказку о прекрасной жизни… Бывшей прежде нас.

Людишки… Они восторгаются красотой прекрасной купальщицы Энгра, гетеры, чьи кости давно истлели, а красота ее так никого и не спасла, но не одного сгубила!

Они удивляются спокойной, сосредоточенной мудрости «Старика в красном»

Рембрандта — а ни его спокойствие, ни его мудрость ни на секунду не прекратили войны всех против всех… Просто на полотнах мастеров чувства свежи и нетленны, жизнь выдуманная с годами стала для многих более настоящей, чем та, что бежит за окном. И люди сопереживают ей, восхищаются ею, плачут, мечтают, негодуют, стремятся… Ведь понимают, что исчезнут, скоро исчезнут навсегда. Они только чувствуют, а мы с тобой знаем точно: смерть уродлива и глупа. И нет в ней ничего от вечности… — Маэстро снова прикурил сигарету. — Красавчик… Ты боишься смерти?

— Смотря какой…

— Во-от. Ладно, чего ни тебе, ни мне не грозит, так это старческая немощь.

Умирать жалким стариком, развалиной — что может быть противнее. Хотя… В старческой немощи только и проявляется в полной мере присущий людям эгоизм.

Эгоизм огромный, как тонны, океаны, горы лжи, что наворотили они за жизнь… Так о чем я?

Крас пожал плечами:

— О вечном.

— Ага. О вечном. А вечности не существует. Как и времени. Как и сущего. Ничего нет, кроме мрака. А люди… Да, они любят искусство, восхищаются им только потому, что это как бы приближает их к бесконечности жизни. Созерцая полотна, они словно приобщаются к некоей тайне, чувствуя себя сопричастными вечному человечеству. Этакий седьмой круг самолюбования. Мы — боги, мы — вечны… Как бы не так! Планетка остынет или, наоборот, взорвется тайфунами, землетрясениями, разрывами вулканов и разливами океанских вод, стряхивая со своего тела истлевшие трупики мучивших ее насекомых. Вот и все. Мы — блохи на живом теле земли, и чем скорее приберемся, тем лучше.

Крас встревоженно покосился на Маэстро. Лицо у того казалось совершенно серым, глаза словно заволокло мутной жижей; Крас глянул на стрелку спидометра; здесь был прямой участок, скорость сто тридцать; зимой, по гололеДУ, — запредельная.

Уж не решил ли Маэстро в актерском тщеславии угробить их обоих, как вредных насекомых на «живом теле земли»? Любой поворот — и машина пулей слетит с дороги.

— Послушай, Маэстро…

— Да? — вяло откликнулся тот.

— Может быть, я сяду за руль, а ты отдохнешь?

— Я не устал. К сожалению… Ты понимаешь, Крас, все гибнет! Искусство тоже.

Людям не нужны характеры, им нужно шоу! Им не нужен образ, они не желают угадывать, они не хотят думать. И пустая яркая иллюстрация им милее и во сто крат понятнее. Телезвездочки, «двойная свежесть», набор «ценностей»…

Целлулоидные символы красивой жизни. Для целлулоидных кукол, которые и людьми-то быть перестали, превратившись в функции. Жевать, пить, спать, размножаться. Даже страсть, ты слышишь, Крас, страсть и та подменилась похотью! Разве мы убиваем кого-то. Крас? Мы просто отправляем мертвых к их мертвецам. Все это не ново, но так скучно.

Маэстро зевнул, широко раскрыв рот, зажмурившись. Глянул на Краса полусонно:

— Хотя… У некоторых он есть, талант. Талант жить. Их немного. Совсем немного.

Единицы. Да. Талант жить. Гораздо более редкий талант — талант умирать. Его нет ни у кого. Разве только в кино. Людям… Им так не хватает этого таланта, что они его выдумали… Ты представляешь себе, Красавчик? Вы-ду-ма-ли. Как водевиль.

И играют с этим, что детки со спичками. До пожара. До окончания века. До конца.

А почему бы и нет? Сама жизнь так глупа, так однообразна и так скучна, что, право же, совсем не стоит того, чтобы о ней сожалеть… — Маэстро усмехнулся. — По крайней мере, пока живешь…

Автомобиль промчался еще с километр, на скорости прошел несколько поворотов и затормозил.

— Вытряхивайся, Красавчик. Мы приехали, — произнес Маэстро совершенно другим тоном. Взгляд его был скор, глаза блестели, к щекам прилил румянец, и сам он словно стал на десяток лет моложе. Быстро проверил пистолеты, и они исчезли в складках его длинного плаща. — Тебе еще не надоело играть со смертью?

— Разве у меня есть выбор? Или — у тебя?

— Ты прав, Крас. Выбора никогда нет. Ни у кого. И не было. Как говорят французы?

Се ля ви? Такова жизнь? Поза. На самом деле — такова смерть.

Глава 52

Мы их зацепили. — Кудрин положил телефонную трубку.

Да? — Автархан поднял брови. — Кого на этот раз?

Гончарова и девчонку. Улица Новомонастырская.

Где это?

Юго-восточный район.

Что там делает преуспевающий бизнесмен, ныне бомж?

— Отлеживается.

— Нет, погоди, Степаныч. Я что-то совсем непонимающий стал, а после всего… По порядочку, а? В такой ситуации не грех и отмерить всемеро… Во-первых, как Гончаров оказался в ресторане?