«Из пламя и света» - Сизова Магдалина Ивановна - Страница 105

105

Полковник Траскин снова просмотрел рапорты, побарабанил пальцами по столу и усмехнулся.

ГЛАВА 5

— Ваше превосходительство! Разрешите спросить: в вашем отряде находится поэт Лермонтов? — обратился к генералу Галафееву только что прибывший из Санкт-Петербурга офицер.

— Находится, — сказал генерал довольно сурово. — Каков он поэт, судить не берусь и мало тем интересуюсь. Но военное дело он знает, и поведение его в бою выше всяких похвал. Это я должен признать. И солдаты наши очень к поручику Лермонтову привязаны и за его храбрость и за его простоту, даже чрезмерную.

— Чрезмерную?

— Ну как же, судите сами: он себя ничем перед своими солдатами не отличает: спит на голой земле, как они спят, и ест с ними из одного котла. Ну, и солдаты за него — в огонь и в воду!

— Вернувшись в Петербург, немедленно о том расскажу. Вашему превосходительству, конечно, известно, что в Петербурге он знаменитость, и его превозносят до небес, и прежде всего один также известный литератор — не то Беловский, не то Белецкий. Особенно восхищает всех поэма Лермонтова о каком-то небесном духе. Названия не помню.

— Не «Демон» ли? — спросил второй офицер, находившийся в палатке генерала.

— Совершенно верно! Именно «Демон»! — подтвердил приехавший. — Ваше превосходительство! — обратился он к генералу. — Может быть, вечером в виде развлечения поручик Лермонтов прочитает нам свое произведение? Все-таки интересно послушать! А я, вернувшись в Петербург, всем сообщу о том, что слыхал поэму от самого автора.

— Ну что же, — ответил генерал. — Я не возражаю, поговорите с поручиком.

— Мы обратимся к нему с просьбой от всего офицерского состава.

Лермонтов довольно легко согласился прочитать офицерам «что-нибудь про демона»

Лермонтов читал:

Он был похож на вечер ясный:Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Стемнело. Но офицеры еще долго не расходились.

— Да, недурна поэмка, — сказал Галафеев, пожимая автору руку.

Лермонтов усмехнулся, поблагодарил и ушел в горы.

Его догнал раненый молоденький поручик и, пожав руку, сказал с каким-то удивлением:

— Хорошо, очень хорошо! И как это вы так написали?! Этот ваш «Демон» дает какую-то силу и воодушевляет — вот что удивительно! И, ох, как все это красиво, какие слова!.. Спасибо вам, Лермонтов!..

Лермонтов медленно шел по горной тропинке.

«Демон»! Как памятно ему время, когда он начал его писать!

Ему было тогда пятнадцать. В те дни он прочитал пушкинское стихотворение «Демон» и под его впечатлением написал свое, назвав его «Мой демон», а в том же 1829 году начал поэму.

И все-таки это еще не конец, поэма еще не завершена.

Если бы Лермонтова спросили, как, из каких тайников поднялся гигантский образ и встал перед ним, он не смог бы ответить на этот вопрос.

В поэме звучал голос его музы, к которому он прислушивался с детства, — голос мятежного духа, взывающего к свободе и к борьбе.

ГЛАВА 6

В конце концов царь разрешил дать ему двухмесячный отпуск в Петербург.

Лермонтов и не подозревал, объединенными усилиями скольких людей, начиная с генерала Галафеева и кончая Жуковским, было получено это разрешение.

Правда, дорога отнимет около месяца, но все равно это великая радость! Он потерял сон от радостной мысли о том, что снова увидит дом Карамзиных и многолюдную гостиную Одоевских, услышит Смирнову, войдет в редакцию Краевского и, подсев к нему на ручку его глубокого кресла, узнает все литературные новости и все, что за время его отсутствия напечатано. Из редких писем, нашедших его на Кавказском фронте, он знал, что появились статьи Белинского и о «Герое нашего времени» и о сборнике его стихов, который вышел 25 октября, и что Гоголь высоко оценил его прозу.

В последнем письме бабушка писала ему из Тархан, что умолила государя о свидании с внуком, быть может, последнем свидании, и что — невероятное дело! — сам Бенкендорф, сжалившись над ней, поддержал ее просьбу перед царем.

* * *

Если считать без дороги, у него останется один месяц!

Но все равно, все равно — вот его отпускной билет за № 384!..

Бабушка должна была ждать его в Петербурге. Но, к великому ее горю и отчаянию, началась такая распутица и бездорожье, что выбраться из Тархан не было никакой возможности.

В середине января 1841 года Лермонтов выехал из Ставрополя, 30-го числа в разделе «Прибыли в Москву» «Ведомость» московская снова сообщила, что из Ставрополя прибыл на этот раз «Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов». А в начале февраля, на половине масленицы, Лермонтов был уже в Петербурге.

ГЛАВА 7

Теперь, в Петербурге, он убедился в том, что стал прославленным поэтом.

У Одоевских в честь его приезда был большой обед. Карамзины устроили у себя концерт с участием лучших певцов Петербурга.

В эти стремительно мчавшиеся куда-то дни его охватило ощущение какого-то непривычного счастья и молодости. Он старался бывать везде.

Недавно он два дня почти не выходил из редакции Краевского. Доспорились и договорились с ним обо всем.

Он упрекал Краевского за его пристрастие к переводам, что делало «Отечественные записки» совсем не «отечественными».

— Будет тебе, Андрей Александрович, все на французов смотреть, — говорил он, просматривая номера журнала, аккуратно сложенные на редакторском столе. — Когда же мы русскими будем? Мы должны жить самостоятельной жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. «Родину» придется в Москве Погодину для «Москвитянина» отдать.

— Какую «Родину»?

— Стихотворение. Разве я тебе не читал?

— Да кабы ты мне его читал, разве я бы тебя спрашивал?

— Ну, так послушай, а то уеду и увезу с собой. Ты этого чувства не знаешь, но когда оторван от родины, вот тогда-то и начинаешь ее по-настоящему любить. И понимаешь тогда, за что и как ее любишь.

Люблю отчизну я, но странною любовью…

Краевский слушал, и ему казалось, что до этой минуты он не знал настоящего Лермонтова. Впрочем, такое чувство бывало у него не однажды и, пожалуй, каждый раз, когда Лермонтов читал или показывал ему новые стихи. И каждый раз поражался Краевский, что в этом блестящем гусаре, разжалованном в армейские поручики, в светском молодом человеке, который через какой-нибудь час будет болтать на балу всякий вздор, таится такая глубокая простота и такая огромная и настоящая, идущая из глубины сердца любовь к родине:

Но я люблю — за что, не знаю сам —Ее степей холодное молчанье,Ее лесов безбрежных колыханье,Разливы рек ее, подобные морям;Проселочным путем люблю скакать в телегеИ, взором медленным пронзая ночи тень,Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,Дрожащие огни печальных деревень…

Когда Лермонтов кончил, Краевский, вскочив с кресла, взял у него из руки листок со стихами, потом схватил лежавшую в углу шляпу и начал одеваться.

— Ты куда это?

— Сейчас вернусь.

— Да что случилось? Что с тобой, скажи на милость?

— А то случилось, что ты сам не понимаешь, что ты написал! Я должен это сейчас же одному человеку показать. А ты сиди и жди меня, я скоро вернусь.

— Ты с ума сошел, Краевский! Как это я буду тебя здесь ждать, когда сегодня я у Одоевских обедаю, а после у Воронцовых пляшу?!

— Ну ладно, ладно! — уже в дверях прокричал Краевский. — Поезжай куда хочешь, отплясывай свои мазурки с кем тебе понравится, но «Родину» твою я тебе сегодня не верну. Понял?