«Из пламя и света» - Сизова Магдалина Ивановна - Страница 110

— А, князь! — крикнула весело Надин. — Идите-ка скорее сюда! Вы услышите преинтересный рассказ, и знаете о ком? О Мишеле Лермонтове!

— Mesdames! — ответил, приближаясь, Васильчиков. — Совсем недавно я слушал рассказы о нем в Петербурге, где все говорят о его книге стихов и прозы — все! Даже Василий Андреевич Жуковский рассказывал о нем наследнику, а теперь его слава долетела и сюда. Вы еще не видели его книгу?

— А вы привезли ее из Петербурга? — строго спросила Эмили.

— Ее в два дня расхватали, как только вышла. Да я и не люблю стихов.

— Что же вы любите? — улыбнулась Надин.

— Ну, например, балет, который меня огорчил, потому что Истомина начинает стареть. Люблю лошадей, но и лошади меня огорчили: я приобрел одну великолепную, но проиграл ее в карты.

Васильчиков уселся на широкую скамейку в тени. Молодой гвардеец хотел продолжать рассказ, но в этот момент в конце длинной аллеи, ведущей от Елизаветинского источника, появились Столыпин, Мартынов и Лермонтов.

Мария Ивановна Верзилина протянула к нему обе руки:

— Давайте я обниму вас вместо вашей бабушки, которая, бедная, не видит вас сейчас!

— С удовольствием! А Надин и Эмили пусть обнимут меня вместо дедушки!

— В таком случае вы должны, как в тот свой приезд, по утрам приходить в наш сад.

— Непременно, Надин! И я думаю, хоть вы и выросли окончательно за три года, вам, пожалуй, не опередить меня.

— Ну, это мы еще посмотрим!.. Эмили, становись рядом! Все трое — в линеечку! Раз… два!..

В тот день долго звенели в старом верзилинском саду задорные молодые голоса.

ГЛАВА 16

Однажды Мартынов пришел к Верзилиным таким мрачным, что Мария Ивановна даже испугалась:

— Николай Соломонович, что с вами? Вы на себя не похожи.

— Следуя моде последнего дня, Мария Ивановна, — ответил с поклоном Мартынов, — нужно быть похожим не на самого себя, а на Лермонтова. Это гораздо больше привлекало бы общее внимание, в том числе и ваше.

— Вот уж не ожидала, что у вас такой ревнивый характер! — сказала Надин.

— Но Николай Соломонович до известной степени прав, — заявил Васильчиков. — На Лермонтова сейчас такая мода, что мы просто устарели.

— Что же поделаешь, — сказал добродушный Глебов. — Приходится это признать — и все!

— Да будет вам, перестаньте! — решительно вступила Мария Ивановна. — Мишеля мы все любим, и я его в обиду не дам.

Эти слова услышал Лермонтов. Он быстро подошел к Верзилиной.

— С такой защитой, — сказал он весело, целуя ее руки, — мне не страшен даже Шамиль. Николай Соломонович, — обратился он к Мартынову, — я занимаю сейчас воображение дам в качестве монстра, а ты герой их романов. Подожди немного — и все они будут тобой покорены. Но я этого уже не увижу, — печально взглянул он на Надин и Эмилию. — Меня очень скоро пошлют опять в действующую армию.

Мартынов посмотрел на него почти с негодованием.

— Но война — призвание каждого военного!

— Однако ты вышел в отставку! — махнул рукой Лермонтов. — А я устал от войны, меня сейчас другое дело ждет.

— Перестаньте сейчас же спорить, вы испортите нам погоду! — упрекнула их Надин.

— Пойдемте-ка лучше чай пить, — сказала ее мать.

— Мы придем попозднее. — Васильчиков взял под руку Мартынова и Глебова.

— Не знаю, где пропал Монго, — сказал Лермонтов Надин. — Ну, он, конечно, догадается, что я у вас. Боже мой, — он остановился, — если бы вы знали, каким драгоценным кажется все мирное!

— Смотри, Николай Соломонович, — заметил Васильчиков, оставшись с Мартыновым, — того и гляди Лермонтов до своего отъезда отобьет у тебя Надин.

— Мне будет ее искренне жаль, — с деланным равнодушием ответил Мартынов. — Между нами говоря, он человек вредного образа мыслей. Это уже известно и здесь кое-кому. Во всяком случае, мадам Мерлини о нем именно такого мнения. А она — супруга генерала и имеет большие связи.

— Генеральша Мерлини? — с глубоким изумлением спросил Глебов. — И ты веришь этой рыжей старой франтихе?

— Я имею к тому все основания.

В саду у Верзилиных было прохладно даже в самый жаркий день. Чай пили под деревьями, и звонкий смех Надин был слышен на улице. Мартынов нахмурился, когда, подходя к дому вместе с Глебовым, услыхал его.

Он вошел в дом и заглянул в гостиную.

Большой рисунок углем, оставленный на столике, бросился ему в глаза.

Он взял его и, повернувшись к Глебову, протянул ему рисунок.

Глебов взглянул и весело по-мальчишески фыркнул:

— Вот здорово! «Въезд Мартынова в Пятигорск»… Как похоже, ты посмотри, князь!

Он показал рисунок Васильчикову.

— Решительно каждую даму можно узнать. И впереди всех генеральша Мерлини!..

Мартынов торжественно сидел на украшенной перьями и попоной лошади, которая шагала вдоль бульвара, заполненного дамами и девицами всех возрастов. Они восторженно рукоплескали прекрасному всаднику, одетому в черкеску с огромными откидными рукавами и с четырьмя кинжалами за поясом. К его ногам и в воздух летели цветы, венки и букеты, шляпы, чепчики и даже ботинки.

Лошадь вел под уздцы маленький кривоногий горбун Маёшка с лицом Лермонтова и печально смотрел на этот блестящий триумф.

— Только этого недоставало! — возмущенно сказал Мартынов, бросая рисунок на стол. — Он рисует на меня отвратительные карикатуры в альбомах моих друзей.

— Но ведь он и на себя нарисовал! — весело смеялся Глебов.

— На себя он может рисовать, сколько ему угодно, но изображать меня перед дамами в нелепом виде я не позволю, — с мрачной решимостью заявил Мартынов, проходя вместе с Васильчиковым и Глебовым в сад.

Было уже поздно, когда Столыпин зашел, наконец, за Лермонтовым.

— Где ты был? — спросил Лермонтов, закрывая за собой калитку.

— Ужинал в ресторации, а в этом деле спешить не годится. А потом встретил одного человека, больше знакомого тебе, чем мне, проводил его до дому и, так как он болеет, зашел к нему. Человек этот шлет тебе привет и очень хочет тебя видеть.

— Это кто-нибудь из московских?

— Нет, не угадал. Это Лорер.

— Лорер! Боже мой, какая радость!

— Ты не вздумай, Мишель, сейчас же бежать к нему. Он болен и ждет тебя завтра.

Рано утром Лермонтов уже был у Лорера. Как дорог стал ему этот человек, которого он узнал только год назад, как ярко он напоминал ему милые сердцу вечера в Ставрополе, Одоевского, Назимова, Лихарева!.. Он с огорчением услышал, что Майер обиделся, угадав себя в докторе Вернере, но был рад, что среди его ставропольских друзей и «Мцыри», и «Герой нашего времени», и «Демон», и «Песня про купца Калашникова» — все известно, и все любимо.

Он почувствовал, что расстояние и время не ослабили ту внутреннюю связь, которая была между ним и этими людьми.

Нет, куда бы ни забросила их судьба и воля царя, как бы долог ни был срок разлуки, эта связь, рожденная общностью мыслей и потому самая глубокая и самая крепкая, не оборвется!