«Из пламя и света» - Сизова Магдалина Ивановна - Страница 43

43

ГЛАВА 37

Октябрь поливал улицы потоками холодного дождя, и, бабушка, всегда державшая хороших лошадей, каждый день уговаривала Мишеньку не ходить пешком в Университет.

Но он упорно ходил под дождем, подставляя лицо осеннему ветру. Он шел по хмурым, мокрым улицам, не замечая прохожих и стараясь забыть о тоске, охватившей его сердце после двух утрат: разрыва с Натали и смерти отца.

По вечерам он появлялся в гостиных или на балах и хмуро глядел на танцующих. Были минуты, когда он переставал что-либо слышать, потому что набегали строки стихов, и он уходил, торопясь записать их.

Грусть об отце и воспоминания о нем сменялись воспоминаниями о мучительной любви к Натали.

Сумрачный день переходил в сумрачный вечер, когда он возвращался с лекции к себе на Малую Молчановку. В окнах их дома уже горели свечи. И у Лопухиных тоже… Он подошел к их дому и остановился.

Варенька, которую он еще не видел после похорон отца, быстро шла ему навстречу.

В короткой бархатной шубке, с двумя длинными косами, падавшими из-под маленькой шапочки, она показалась ему в сумраке совсем девочкой. Но ее выразительное лицо было так сосредоточенно-серьезно и полно участия, что в сердце его что-то дрогнуло. И он стоял неподвижно, глядя на ее лицо, на губы, которые в этот раз не улыбались.

— Я знаю, — проговорила она с какой-то тихой осторожностью, точно боясь своих слов, — я знаю о вашем горе. И оно очень… очень большое. И это, конечно, непоправимое горе. Но все-таки… все-таки вам скоро будет легче! Право, это так! Я знаю!.. — Она ласково коснулась рукой, затянутой в тонкую перчатку, рукава его шинели. — И приходите поскорее к нам! Алексис вас ждет. И мы с Мари — тоже.

Она кивнула ему на прощание, и тяжелая дверь закрылась за ней.

В этот вечер ему захотелось послушать музыку, и он пошел на концерт. И там, на концерте, он продолжал видеть перед собой нежное лицо Вареньки, ее греющий взгляд и с благодарностью вспоминал простые слова сострадания, произнесенные ее милым голосом.

ГЛАВА 38

В день Варенькиных именин, в самый разгар зимы — 4 декабря, вдруг точно повеяло весной. Оттепель с ветром, низкие облака неслись откуда-то с юга.

С веток тополя, который рос у Варенькиного окна, падали капли. А когда Варенька открыла форточку, оттуда пахнул влажный теплый ветер, и она подставила ему горевшее от волнения лицо. В руке Варенька держала только что полученный подарок Мишеля. Это были, конечно, стихи, написанные к сегодняшнему дню. Ей принесли их утром вместе с подарком Елизаветы Алексеевны — веером из белых страусовых перьев. Разве можно было, прочитав стихи, оставаться спокойной? Даже Мари, рассудительная Мари, была бы взволнована, если бы эти стихи были посвящены ей! И разве могла Варенька даже помыслить когда-нибудь, что он так думает о ней, и разве можно было сказать об этом прекраснее?..

Она положила листок со стихотворением на стол и постаралась повторить его на память. Но запомнила только четыре строчки:

Я не могу ни произнесть,Ни написать твое названье…Для сердца тайное страданьеВ его знакомых звуках есть…

— Варенька, — раздался голос сестры, — почему ты стоишь у открытой форточки и смотришь на мокрую галку, когда внизу уже собираются гости к обеду?

— Ах, Мари, — обернулась к ней Варенька, — посмотри, прочитай! Это мне написал Мишель…

Мари взяла со стола листок и прочитала. Лицо ее стало серьезным, и она сказала:

— Да, это прекрасно написано, Варенька. Спрячь эти стихи и береги их.

— Еще бы!.. — Варенька прижала холодные ладони к горящему лицу.

— А теперь закрывай форточку и пойдем за Алешей, он еще у себя. И знаешь, я вспомнила, — сказала Мари, любуясь Варенькиным веером, — Алексис списал вчера у Мишеля еще какие-то стихи и в восторге от них. Он говорит, что так написать мог только настоящий, большой поэт.

— Мишель и есть самый настоящий и самый большой поэт.

* * *

Алексей торопливо приглаживал перед зеркалом свои волосы.

— Алексис, — робко сказала Варенька, — покажи мне те стихи Мишеля, которые ты вчера списал.

— Завтра покажу и тебе и Мари.

— Нет, нет, мне очень хочется именно сегодня, — умоляющим голосом попросила Варенька. — Пожалуйста, дай, Алешенька, — ну ради моих именин!

— Ну что же делать, именинницам не отказывают, — покорно сказал Алексей.

— Но нам пора идти вниз, — решительно заявила Мари.

— Идите, идите. Я сейчас, сию минутку вас догоню!

Когда они оба ушли, она наклонилась над строчками, написанными знакомым почерком:

Я не люблю тебя; страстейИ мук умчался прежний сон;Но образ твой в душе моейВсе жив, хотя бессилен он…

Варенька остановилась и перевела дыхание.

«К кому же обращены эти слова?..»

Она дочитала до конца:

Другим предавшися мечтам,Я все забыть его не мог;Так храм оставленный — все храм,Кумир поверженный — все бог!

Внизу уже слышались веселые голоса и шум. А Варенька все еще стояла с листком в руке все с тем же немым вопросом: «К кому это стихотворение? Но тут еще стихи!.. На обороте».

Варенька торопливо начала читать:

Я не достоин, может быть,Твоей любви: не мне судить;Но ты обманом наградилаМои надежды и мечты…

«Кто ж это? Кто?!»

— Варенька! — вскричала Мари, заглянув в комнату. — Что же это такое?

Варенька положила стихи и пошла за сестрой.

Когда она сошла вниз к гостям, она была очень бледна.

Лермонтов пришел вечером. Он сказал Вареньке, что она выглядит прелестней, чем когда-нибудь, и сказал правду, потому что белое платье и впервые убранные по моде, в длинные локоны, золотистые волосы делали ее очаровательной.

Она поблагодарила его за стихи. Они прекрасны, как и все, что он пишет, сказала она.

— Но мне кажется, что вы чем-то огорчены? — спросил он встревоженно.

— Нет, ничуть! Мне очень весело, — сказала Варенька и раскрыла свой новый веер. — Поблагодарите вашу бабушку за подарок. Он такой прелестный!

И больше в этот вечер она не говорила с ним. Она разговаривала и танцевала с какими-то молодыми людьми.

Но с ним, с ним она не говорила! Он ушел рано — обиженный и недоумевающий.

Когда разъехались все гости, Варенька еще долго стояла у окна своей комнаты, не зажигая свечей. Ей было видно, как расходились медленно облака в холодеющем небе.

Так храм оставленный — все храм,Кумир поверженный — все бог… —

повторяла Варенька.

Выйдя от Лопухиных, Лермонтов дошел до конца тихой улицы. От подъезда Лопухиных отъезжали кареты и сани.

Оттепель кончилась. Под ногами, как в мартовские весенние ночи, ломался тонкий ледок, а легкий мороз уже покалывал щеки.

«Кто бы подумал, взглянув на нее, что она может быть причиною страдания?»

Так записал он в своем дневнике ночью 4 декабря после невеселого вечера Варенькиных именин.