Запретный плод (Найди меня, Путь к счастью) - Кауи Вера - Страница 80

– Нечасто доводится видеть людей возле этой могилы, – сказал он. – Некому особо приходить – кто разъехался, а кто сам тут покоится неподалеку. – Он откашлялся. – Я пришел на женину могилу, но как прихожу сюда, обязательно заглядываю и на могилу Кендалов. И к другим захожу, кого знал. Да, Грейси Кендал была такой учительницей, каких теперь не встретишь. Настоящая. Да нынче и не уважают учителей-то – они ничем от других не отличаются. Их и от учеников не отличишь. Длинные волосы, джинсы. И школы все одинаковые. «Общедоступные»! Никакой дисциплины. Дети творят чего хотят... А вы родителей приехали навестить?

– Нет, их нет в живых.

– У меня почти все знакомые перемерли. И мне скоро сюда дорога. Ходить тяжело. Выбираюсь сюда раз в неделю, перед тем, как в церковь идти. В гору надо взбираться, мне не под силу. Приходится на автобусе ездить...

Мэгги поняла намек.

– Позвольте вас подвезти? У меня за воротами машина.

– Очень любезно с вашей стороны.

– А в какую церковь вы ходите?

– На Брауто-роуд. Это...

– ... церковь Конгрегации детей Господа.

– Вы знаете? – Его голос прозвучал удивленно и с ноткой подозрительности. Конгрегационная церковь не пользовалась доброй славой среди представителей других конфессий.

– Я в школе училась с одной девочкой, которая туда ходила. У нее родители были очень верующие.

– А как их звали?

– Их фамилия была Хорсфилд, – сказала Мэгги.

– Как, Альфред и Мэри?

У Мэгги засосало под ложечкой.

– Вы их знаете?

– Как не знать! Еще с тех пор, как Альфред присоединился к нашей церкви, до войны. Они там и с Мэри познакомились. Я у них и на свадьбе гулял, и на его похоронах был.

– Я и не знала, что он умер, – сказала Мэгги, нисколько не опечаленная этой новостью.

– Уж десять лет, как помер. Рак.

– А миссис Хорсфилд?

– А, Мэри жива-здорова. Очень активно трудится в церкви, как всегда. Вера для нее все. Ни одной службы не пропускает. И сегодня придет.

Мэгги закашлялась.

– Я знавала их дочку, Мэри Маргарет.

– А, ну да, она училась тут почти тридцать лет назад. Девочка плохо кончила. Убежала как-то в субботу, когда должна была на работу идти, больше о ней не слыхали. Никто не знает, что с ней сталось. Но ежели вы с ней учились, вы это помните.

– Да. Я ее очень хорошо помню.

– Очень была неприятная история. Но дурную траву с поля вон. Она все-таки была дитем греха.

– Но мне казалось, что ее родители были людьми богобоязненными.

– Ваша правда. Других таких и не сыскать. А ребенок дурной был. Мэри эта самая, Маргарет. Она ведь не их дочка-то.

Они двигались к воротам черепашьим шагом, Мэгги приноравливалась к походке своего спутника, едва тащившего ноги. Но на этих словах она остановилась как вкопанная.

– То есть как не их дочка?

– Неродная. Найденыш.

Старик заметил, как сильно поразили ее его слова, и, посмотрев на нее, удовлетворенно хмыкнул.

– Удивились, да? Это держалось в строгой тайне. Об этом знали только члены нашей общины. Девочку нашли на ступеньках церкви. Альфред Хорсфилд и нашел, когда шел открывать церковь в воскресное утро. Крохотная она была, дней десяти от роду. Мы так и не узнали, кто ее родители. Понятно, кто-то издалека, не из наших мест. Кто-нибудь из этого отребья, что в больших городах обретается, в Лидсе или Брэдфорде.

– Но зачем же Хорсфилды ее взяли? Они ведь не очень молоды были, как я помню? – проговорила Мэгги, стараясь не выдать своего волнения.

– Да уж, не молоденькие. Альфреду сорок стукнуло, а Мэри тридцать пять. Они уж смирились, что господь не дает им детей. И тут на тебе – найденыш. Совет старейшин порешил, что это знак свыше: коли кто нашел ребеночка, так, значит, тому он и предназначен.

Словом, как порешили, так Хорсфилды и сделали. А как иначе! У нас у всех дети были. У меня четверо. А у Альфреда денежная работа была, они могли себе позволить воспитать ребеночка.

– Но ведь об этом, видимо, следовало сообщить властям?

– Зачем? Им что за дело? Мы все так обставили, будто это племянница Мэри. Отец, мол, у нее был у япошек в плену, настрадался там, не жилец стал. А у матери нервы шалили, и решили они отдать девочку родственникам бездетным, а те и приняли ее как истинные милосердные христиане.

Милосердные, с горечью подумала Мэгги. Да они понятия не имели о милосердии.

– В те годы все по-другому было, – продолжил старик. – Война только кончилась. Людям самим до себя только и было дела. И нам не хотелось, чтобы в наши дела совали нос всякие чиновники. Тогда обычное дело было, что родственники брали себе осиротевших деток. Считалось стыдным, чтобы при живых родственниках ребенка в приют отправлять.

– Но, – опять спросила Мэгги, – неужели никто не делал никаких запросов насчет ребенка – откуда, чей и так далее?

– Да нет, зачем. Ребенок под присмотром был. Я же говорю: совет старейшин так порешил, а против него не пойдешь. Это уж божья воля.

– Следовательно, Хорсфилды взяли ребенка, потому что им велели.

– Они одни были бездетные. А в нашей церкви все помнят свой долг. Как ни тяжело его исполнять, а надо.

– Вы полагаете, что Альфред и Мэри Хорсфилд выполнили свой долг, взяв на воспитание ребенка, которого им навязали?

– Навязали! Что за слово такое! Это был их долг, потому что им знак был... Ежели господь подает знак, надо слушаться и не рассуждать. Альфред и Мэри сделали то, что повелел им господь. Взяли ребенка и приютили его. Не их .вина, что это было дитя греха. Непослушная оказалась девочка. Не похожая ни на кого из нас. Своевольная, упрямая. Книжки читала запрещенные. Веры у нее не было ни грамма. Уж как Альфред с Мэри старались, чтобы обратить ее в истинную веру! Я сам тому свидетель. А она вбила себе в голову – учиться в университете! Должен признать, что тут Грейс Кендал тоже руку приложила, поощряла эти ее фантазии. Говорила, она ее лучшая ученица. Знамо дело, чего и ждать от прихожанки методистской церкви! А у нас в общине никто и не удивился, когда девчонка сбежала. У нее знак был.

– Какой знак?

– На левом глазу. Три коричневые точечки в виде треугольника. У обыкновенных-то людей таких пятнышек не бывает. Это знак дьявола. Она же была дитем греха. Слава богу, что она удрала, и у Альфреда с Мэри бремя с плеч свалилось.

– Значит, напрасно господь повелел им взять девочку. Они подошли к машине, и Мэгги открыла дверцу перед стариком, но вместо того, чтобы сесть, он выпрямился и обернул к ней лицо с хорошо знакомым выражением.

– Господь никогда не ошибается! – провозгласил он с непререкаемостью, свойственной всем членам общины конгрегационной церкви. – Ошибаются только люди. Наш проповедник ошибся, назвав это знаком господним, а на самом деле просто какая-то грешница захотела избавиться от рожденного в грехе ребенка, вот и оставила его на ступеньках церкви.

Только закончив свою тираду, старик залез в машину. Сев за руль, Мэгги никак не могла завести машину, но старик ничего не заметил. Он с удовольствием осмотрелся в машине.

– Как тут красиво... А как вас зовут? Вы сами-то из Йетли или из окрестностей?

– Меня зовут Мэгги, я приехала из Лидса.

– То-то мне ваше лицо незнакомо. У меня память на лица прекрасная, – кивнул старик.

«Я тоже думала, что у меня хорошая память на лица» а вот твоего лица тоже не припоминаю. Хотя я, конечно, мало обращала внимания на этих людей из общины, а ты уже тогда был в числе старейшин. Да и глаза у меня всегда вниз были опущены...»

– У той девчонки волосы были рыжие, как морковь, – сказал старик, разглядывая Мэгги. – А Мэри сказать, что я вас встретил?

– Не стоит. Мы с ней не были знакомы. Я только Мэри Маргарет знала. А сейчас приехала на могилу мисс Кендал. Я теперь не в Англии живу, много лет уже сюда не приезжала. И вряд ли теперь приеду еще.

Она высадила старика возле церкви. Двери были закрыты, они никогда не оставались распахнутыми, вспомнила она. Но внутри горел свет. Наверно, и Мэри Хорсфилд находилась там, но у Мэгги не появилось желания увидеть ее. Ни сейчас. Ни когда-либо потом. «Какое мне до нее дело? Она мне не мать. А ее муж не был мне отцом. А я не Мэри Маргарет Хорсфилд и никогда не была ею. Я та, кем, как мне казалось, сама себя сделала, но на самом деле – та, кем была изначально. Я Мэгги Кендал».