Клокочущая пустота - Казанцев Александр Петрович - Страница 110

— Мама! Я только защищаюсь от тех, кому моя внешность не дает покоя. Но, поверьте, я никого не убил на дуэли, даже не ранил серьезно. Я остался прежним, каким вы хотели меня видеть.

— Жалеешь пойманных рыбок, вымениваешь их на перочинный ножик?

Савиньон кивнул.

— Вот это приходится тщательно скрывать, впрочем, как и многое другое. — И он усмехнулся.

— Я знаю, я все знаю, что у тебя на сердце, догадываюсь, чего ты жаждешь, — говорила мать, подавая сыну отцовскую одежду.

— От вас я ничего не хотел бы скрыть, и потому позвольте прочесть вам новый сонет.

— Читай, Сави, я так люблю твои стихи и всегда гордилась ими.

— Не знаю, можно ли гордиться мечтой о ЖЕЛАННОМ ЯДЕ, которым я, поверьте, словно весь пропитан.

— Читай, я все пойму.

Савиньон поцеловал матери руку и прочел стих:

ЖЕЛАННЫЙ ЯД

Как я хотел бы для дуэли

Противника себе найти

И звездной ночью (без дуэньи)

С ним вместо шпаг скрестить пути!

И пусть в мучениях до встречи,

В волненье жгучем буду жить.

Змеиный яд болезни лечит,

Желанный яд кровь освежит.

Придет, как гром, мое мгновенье,

Смогу счастливцем страстным стать

И за одно прикосновенье

Полжизни радостно отдать!

Хочу сраженным быть не сталью,

А приоткрытою вуалью!

Мадлен подошла к сыну и, приподнявшись на носочки, поцеловала его в лоб над бровями, где начиналась у него переносица.

— Лучше о самом своем сокровенном ты и сказать бы не смог! — произнесла она, вытирая передником слезы.

— Я знал, что вы поймете, — сказал Савиньон, снова целуя матери натруженную домашней работой руку.

— А как твоя комедия? Я все ждала, что ты нас пригласишь в театр, хотя не знаю, в чем могла бы пойти.

— Увы! На первом же спектакле по наущению церковного начальства ее освистали.

— Освистали? Не может быть! Я ведь читала и так смеялась от души.

— Душа в театре не нужна, о ней печется церковь, усмотревшая в моей пьесе оскорбление ее уставов. Пастыри не позволили довести представление до конца. О новых спектаклях не могло быть и речи, так же как и об ожидаемых доходах. — И Савиньон горько усмехнулся.

— Что же теперь?

— Я напишу новую пьесу. И так, чтобы зал и смеялся и рыдал!

— Я верю в тебя, но переоденься, не то отец…

Но переодеться Савиньон не успел.

Жозеф уже донес отцу о приходе брата, и господин Абель де Мовьер-де-Сирано-де-Бержерак, уже тучный и седой, с багровым лицом, словно вырубленным из красного песчаника, ворвался в комнату жены.

— Что это за проходимец? — закричал он. — Лохмотья? Посмел в них явиться сюда после драки, непутевый!

Савиньон, покорно склонив голову, подошел к отцу, чтобы поцеловать ему руку.

— Прочь, нечестивый! — брезгливо отпрянул отец. — Ты можешь вызвать только омерзение! Чего пришел? Бездельник! Тунеядец! Таверны, женщины, вино, дуэли! И вид бродяги! О подвигах беспутных слышал, обливался слезами, которые от гнева высыхали у меня еще на глазах.

— Абель, я умоляю! Ведь это сын наш!

— Молчите, сударыня! Нас этим сыном наказал господь!

— Я старался, отец, не доставлять вам хлопот.

— А теперь решился. Не только камзол, но и совесть износилась?

— Как бы ни изодран камзол, но в нем я только что стоял перед его высокопреосвященством господином кардиналом Ришелье.

— Не лги! — вскипел отец. — Последние лакеи вытолкали бы тебя, спустили с лестницы дворца.

— Сам Ришелье предлагал мне остаться при нем поэтом.

— И ты отказался? Не смеши родителей и Жозефа, который, конечно, подслушивает у дверей.

— Да, отказался, ибо не хочу никому служить.

— Единственные слова правды, которые я слышу: «не хочу служить»! Не хочу зарабатывать деньги.

— Я не отказываюсь от службы, я не хотел лишь бить при этом поклоны. Но когда кардинал предложил мне вступить в полк, я согласился.

— Опять вранье? Сам кардинал!.. Ха-ха! Да как ты до него добрался?

— Решение его высокопреосвященства и привело меня к вам, почтенный мой отец. Я в самом деле зачислен в роту гасконских гвардейцев.

— К капитану де Карбону? Не верю!

— Тогда, пожалуйста, взгляните на этот документ. Быть может, глаза нотариуса не откажут вам?

И Савиньон вынул из кармана рваного камзола заветную записку кардинала.

— Жозеф! Очки! — крикнул господин Абель.

Жозеф тихо открыл дверь, за которой он действительно стоял, и передал отцу очки в железной оправе. Тот напялил их на нос.

— Что вижу! — вне себя от изумления воскликнул господин Абель. — Сам Ришелье, письмо к папе, какой-то Кампанелла! Рука самого кардинала, сомнений нет! Но как это поручение досталось тебе?

— Быть может, кардинал объяснит это вам при личной встрече.

— При личной встрече? И ты можешь устроить это мне? О боже! Неужели обо мне могут вспомнить только из-за этого бретера, моего сына?

— Вы сами же спросили, могу ли я устроить вам встречу с кардиналом.

— Жозеф! Ты слышишь, он вхож туда!.. О боже!

— Я вхож, как видите, но теперь лишь как гвардеец роты капитана де Карбон-де-Костель-Жалу.

— Но ведь это же конь, мундир, вооружение! Не меньше тысячи ливров!..

— Но иначе мне не выполнить поручение кардинала, а следовательно, не явиться снова к нему, как вы в том заинтересованы.

— Это уже совсем другое дело! Но ты разоряешь меня! Я вынужден буду затронуть основной капитал, уменьшить ренту.

— Я возмещу затраты, как только театр заплатит мне за принятую пьесу.

— Ее освистали и денег не заплатят, — тихо вставил Жозеф.

— Снимай скорей эти лохмотья, они мне выворачивают душу. Но подпись кардинала! Лишь она заставит меня помочь тебе для вступления на военную службу. По крайней мере, все-таки будешь служить. Но кому? Кардиналу или королю?

— Франции!

— Отец, неужели вы решитесь разорить нас всех? — спросил Жозеф.

— Молчи! — прервал отец. — Не понимаешь, чего стоит эта подпись!

Так королевскому писцу господину Абелю де Сирано-де-Мовьер-де-Бержераку пришлось согласиться на трату части основного капитала, кстати сказать, полученного им в приданое за женой.

Савиньон почувствовал, что он выиграл сражение, попробовал было «развить наступление» и оговорить интересы сестренки, но, услышав лишь первые слова Савиньона, господин Абель сердито замахал руками.