В осколках тумана - Хайес Саманта - Страница 29

Я иду по коридору к столу медсестры.

— Моя мать, — начинаю я, слегка задыхаясь от раздражения, — Мэри Маршалл. Она в больничном халате. Это обязательно? — Я слышала, что пациенты привыкают к строгим правилам и потом с трудом адаптируются к домашней жизни.

Медсестры, больше похожие на исполнительных и вежливых работниц пятизвездочного отеля, здороваются со мной и нерешительно переглядываются. Одна ищет в компьютере историю болезни моей матери.

— Сегодня ей делали анализы и, видимо, поэтому надели халат. Может, вы вернетесь в палату и переоденете ее? Ей будет приятно, — предлагает медсестра, сверкнув белозубой улыбкой.

Я не верю ей ни на секунду.

— Спасибо, — спокойно говорю я, разворачиваюсь, чтобы уйти, и останавливаюсь. — А что за анализы?

Медсестра пожимает плечами:

— В истории болезни не сказано, но когда мы получим результаты, то обязательно вас известим.

Ее уклончивость мне не нравится.

Вернувшись в комнату отдыха, обнаруживаю, что Алекса рядом с мамой нет. Оглядываюсь и вижу, как он помогает какому-то старику сложить пазл. На пару они пытаются вставить деталь в отверстие, которое явно слишком для нее мало. Флора хихикает на коленях у бабушки, словно ее щекочут. Вдруг выражение ее лица становится серьезным и она что-то показывает, но я не вижу, что именно. Застываю в дверях, отчаянно надеясь, что мама напишет что-нибудь в ответ, но Флора уже заметила меня и машет рукой.

Бабушка с тобой разговаривала? — лихорадочно черчу я, когда Флора соскальзывает с худых колен моей матери.

Флора оглядывается на бабушку и нерешительно отвечает: Нет. А когда бабушка выздоровеет? Я скучаю.

Я надеюсь, что скоро, милая. Скоро.

Из коридора доносится шарканье — словно кто-то делает один шаг вперед и два назад. Что все-таки лечат в этой клинике?

— Простите, — обращаюсь я к молодому человеку, который рысью направляется к лестнице. — Наверное, это странный вопрос, но… не могли бы вы сказать, что это за больница?

Звучит и вправду глупо, но ответа я жду с тревогой. Ведь это Дэвид определил маму сюда.

Зрачки точно большие черные пуговицы. Он судорожно облизывает сухие губы, чешет предплечье.

— Меня хотят убить, — лихорадочно шепчет парень. — Все хотят меня убить.

И он бежит вниз по лестнице, горланя какую-то околесицу.

Веду маму в ее комнату. Я доверяла и доверяю Дэвиду. А сомнения лучше пока запрятать поглубже. Нет у меня на них сил. Или я просто не желаю посмотреть правде в глаза?

— Думаю, что завтра утром тебя навестит Марри.

Время, которое я могу провести с Дэвидом, подходит к концу.

— Дай-ка я справлюсь со своим ежедневником, — смеется Дэвид.

Он держит меня за руку, словно мы сидим у меня или у него дома или в пабе. Как я могла усомниться в его честности? Как могла даже допустить, что он преступник? Нет, я верю в правосудие. И верю Дэвиду. А главное, — впрочем, ничего другого мне сейчас и не остается, — я верю Марри.

— Я попрошу его принести чистую одежду, чтобы тебе не пришлось надевать тюремное.

— Ну что ты, это привилегия заключенных! Поверь, здесь не так уж и плохо.

Дэвид старается не унывать. Я гляжу на него, пытаясь понять, почему влюбилась в человека, которого, по сути, почти не знаю. Решила, что клин выбивают клином? Не исключено. Но что, если мы связаны на глубинном уровне, что, если мы предназначены друг другу? Именно благодаря Дэвиду я почувствовала вкус к жизни. Изменилась. Стала более сильной и цельной. Я верю, что он должен стать частью моей жизни.

— Было тяжело? — спрашиваю я. — Ну, на суде.

Вообще-то мне хочется узнать, как проявил себя Марри. Он хорошо выступал? Есть ли его вина в том, что Дэвида не выпустили под залог?

— Все прошло так, как и ожидалось. — Лицо Дэвида спокойно, невозмутимо. — Марри прекрасно поработал, — продолжает он, словно прочитав мои мысли. Мы по-прежнему настроены на одну волну. — Как только закончится следствие, дело передадут в суд присяжных.

Мы молчим. Нам не хватает слов, чтобы описать муку от предстоящего нескончаемого ожидания.

— А может, Марри подать апелляцию на решение суда? А я найду… — мой голос слабеет, — юриста поопытнее, который займется твоим делом. — Чувствую себя предательницей. — Ведь у него нет опыта уголовных дел.

— Джулия, Джулия, — увещевает Дэвид, — не торопи события. Пусть все идет своим чередом. И что плохого в том, что мы не выносим сор из избы?

— Мы с Марри разводимся, Дэвид, поэтому он в сложном положении… — Господи, о чем я? За последние три дня на него столько навалилось, а тут еще я со своей семейной тягомотиной. — Прости. Я эгоистка.

Надо сменить тему. Не хочу, чтобы последние минуты были омрачены размолвкой.

— Мне кажется, что Эд… полиция хватается за соломинку. — Так, снова свернула на свое семейство. У нас столь маленький городишко, что от родственников никуда не деться. — И похоже, все улики исключительно косвенные…

Марри объяснил, почему арестовали Дэвида, но как-то туманно. Должно быть, побоялся расстроить меня.

— Марри сказал, что они до сих пор не получили результатов анализа ДНК. Это хорошо. Сейчас все обвинение держится на записи камеры видеонаблюдения и куртке. По словам Марри, есть шанс, что дело закроют еще до того, как тебя облачат в тюремную робу.

Я жду, что Дэвид объяснит, откуда взялась та запись, но он молчит.

Раздается звонок, и охранник кричит, что осталось две минуты. Две минуты пожизненного заключения.

— До свидания, Дэвид. — Я встаю.

Посетители тянутся к выходу, где их обыскивают.

— Если тебя не переведут отсюда, увидимся на следующей неделе.

Он наклоняет голову, отворачиваясь от меня, а я целую его в щеку и секунду стою неподвижно, вдыхая его запах и стыдясь того, что пытаюсь учуять запах вины.

— Джулия, — он серьезно смотрит на меня, — береги себя.

Я киваю и ухожу.

Когда я объявила новость подросткам, Грэдин расплакался как ребенок, а Бренна так туго стянула волосы в узел, будто хотела содрать с себя скальп.

— Вас на время поселят в хорошей семье. Все будет прекрасно, вот увидите. — В жизни не слышала более фальшивого голоса. — Считайте, что это каникулы. А потом для вас найдут постоянное пристанище.

Я готовлю им ужин. К счастью, не последний.

— Не хочу я никаких каникул! — воет Грэдин. — Лучше я останусь здесь, с вами и Мэри.

Бренна дает брату подзатыльник.

— Что ты как маленький! — Она снова дергает себя за волосы. — Если вы нас отошлете, мы убежим. Мы не товар, который можно сдать обратно в магазин, знаете ли. У нас есть чувства.

Я смотрю на них. Бренна права. Господи, не думала, что Грэдин так расстроится. Что их ждет в будущем? Мой сын растет в счастливой и крепкой семье, а Грэдин…

Я мысленно жму на тормоза. Счастливой и крепкой семье? Обхохотаться.

Что станет с Алексом и Флорой, когда мы с Марри наконец разведемся? Что происходит с ними уже сейчас?

— Знаю, знаю. Я все понимаю. — Нельзя взваливать на Бренну еще и свою ношу. Луковица выскальзывает из рук, скачет по полу. — Но вы должны понять, что Мэри очень больна и не может о вас заботиться. А мне и моим детям надо вернуться в Или, потому что я должна работать.

Необходимо вернуться к жизни, думаю я, какой бы она ни была.

Бренна зло ухмыляется и молчит. Эта девочка умеет держать паузу.

— Знаю я таких, как вы, — заявляет она наконец. — Сначала мужа выгнали, а теперь и нас хотите.

Она плюет на пол и тащит к двери Грэдина. Момент выбран крайне удачно, потому что на пороге стоит Марри. Он все слышал.

— Эй, что здесь происходит? — На его лице написано удивление, как будто он и в самом деле не понимает.

— А, обычное дело, — отмахиваюсь я. — Подростковые истерики. Гормоны. Вообще-то я выкидываю их на улицу. У них нет дома, а их родители — жестокие уроды. Короче, ничего особенного.