В осколках тумана - Хайес Саманта - Страница 51

Он удивительный человек. Жизнелюбивый и твердый. Его не сломать. Поэтому он мне так нравится. Мимолетно отмечаю странное «бывало и хуже», но тут же вспоминаю, что Дэвид — врач и наверняка побывал в самых поразительных ситуациях.

Кухня сверкает чистотой. Ничто не напоминает о случившемся в тот страшный вечер. Из духовки тянет мясом и чесноком.

— Неплохо, — весело говорит Дэвид, открывая дверцу духовки. Удивительно, до чего он спокоен. Его только что выпустили из тюрьмы, а он делает вид, будто не произошло ничего примечательного.

Вскоре мы садимся за стол. Клацают ножи и вилки, мы перебиваем друг друга, оживленно переговариваясь. Потом перемещаемся в гостиную. Алекс и Флора устраиваются на полу играть в карты.

— Продолжим с того, на чем закончили, да?

Я подныриваю под руку Дэвида, меня слегка смущает мысль, что дети могут обернуться и увидеть нас. Но когда-нибудь это произойдет. Им нужно привыкнуть к близости между нами.

— Я всегда знала, что ты не виноват, — шепчу я ему на ухо. — Все это полная ерунда. Как только Эд посмел…

Он прижимает к моим губам палец. В темных глазах неясная мольба.

— Знаешь, что было самым неприятным в тюрьме?

Я качаю головой. Да сотня вещей: страх навсегда быть отрезанным от внешнего мира, жестокие соседи, ужасная еда, грубое обращение…

— Не знаю, Дэвид. — Это правда. — Просто не могу представить, что ты там испытал.

— Больше всего я боялся, что не увижу тебя.

Внезапно он встает и подходит к детям.

— Нет-нет-нет, — обращается он к Алексу. — Так не пойдет. Смотри, карты нужно держать вот так. — Дэвид опускается на корточки и забирает у Алекса карты. — А вторая рука у тебя должна быть всегда наготове, чтобы хлопнуть по столу, как только тебе раздадут парные карты. — Лицо Дэвида в нескольких дюймах от лица моего сына. — Понимаешь?

Алекс медленно кивает и улыбается:

— Да.

Я с шумом вдыхаю, осознав, что сидела затаив дыхание. Флора отчаянно жестикулирует, обращаясь ко мне. Это несправедливо. Мамочка, поиграешь за меня?

Конечно, — отвечаю я и присоединяюсь к ним.

Весь вечер мы режемся в снап. Алекс и Дэвид покатываются со смеху, когда мы с Флорой ошибаемся. Флора в конце концов начинает злиться и раскидывает колоду по всему ковру. Алекс готов наброситься на сестру, но Дэвид перехватывает его и принимается щекотать. Перед глазами встает Марри, он вот так же всегда усмиряет сына.

— Ты слышала? — Дэвид внезапно замирает и поднимает руку, чтобы мы замолчали. — По-моему, какой-то шум с улицы. (Господи, да он на грани нервного срыва, и как я сразу не поняла.) То ли удары, то ли топот. — Дэвид встает, выключает свет, подходит к окну, выглядывает наружу и резко задергивает шторы.

Потом поворачивается к нам, и я даже в темноте вижу, какое у него бледное лицо.

— Что? Что такое?

Вскакиваю и бросаюсь к окну.

— Там два грузовика. И куча народу с плакатами. И все что-то кричат.

Голос у Дэвида срывается. Таким же напряженным он был, когда его уводил Эд.

Я осторожно приоткрываю занавеску. У забора топчется толпа демонстрантов.

— Боже!

— Подожди. Дай подумать.

Я чувствую адреналин в его дыхании, слышу, как бьется сердце под рубашкой.

— Надо позвонить в полицию. Я свяжусь с Эдом. Теперь полиция на твоей стороне. С тебя же сняли обвинения. — Я сжимаю его ладонь, но это не помогает. — Более того, они должны были предусмотреть это сборище и обеспечить тебе защиту.

Дэвид меня не слушает. Он начинает метаться по дому, проверяет все двери и окна, задергивает все занавески.

— Ты должна вывезти меня отсюда. — Голос у него выцветший, как и лицо.

Он имеет в виду всех нас, поясняю я себе.

— Но ведь это твой дом. Ты же не позволишь, чтобы кучка крикунов выгнала тебя отсюда спустя несколько часов после освобождения?

— Мам, что случилось? — встревает Алекс. — Давайте еще поиграем.

— Не сейчас, — голос Дэвида чуть теплеет, — сначала я разберусь с тем, что происходит, а потом мы опять будем веселиться.

Ответ удовлетворяет Алекса, но я чувствую, как нарастает в нем напряжение. Безмятежна лишь Флора, уже погрузилась в любимое занятие, рассыпала по ковру карандаши и рисует.

Снаружи глухо доносятся крики:

«Судить за Грейс… у-бий-ца… судить за все…»

Раздается звон стекла. Осколки будто впиваются в меня, я вздрагиваю.

— Убийца? — выдыхаю я, но Дэвида уже нет в комнате.

Я выбегаю вслед за ним из гостиной и резко останавливаюсь. Стекло на лестничной площадке разбито, на полу валяется кирпич, обернутый бумагой. Над кирпичом неподвижно стоит Дэвид. Я поднимаю тяжелый сверток, разворачиваю бумагу. На ней что-то написано. У меня начинают дрожать пальцы.

— Дети, одевайтесь, — говорю я, стараясь не паниковать. Нужно срочно увезти их отсюда.

Я передаю записку Дэвиду.

— Боже, боже, — шепчет он побелевшими губами.

Это ксерокопия газетной страницы с фото Грейс, рядом наклеена вырезка из сегодняшней газеты — снимок Дэвида, выходящего из тюремных ворот. Его осунувшееся лицо перечеркнуто жирным черным маркером, а внизу намалевано: Доктор Смерть.

— Почему они называют меня убийцей? — голос у него чужой, в нем один лишь страх. И тут же добавляет совсем иначе: — Нам надо выбираться отсюда.

Внизу Дэвид останавливается.

— Послушай. Они пришли за мной, а не за тобой и детьми. Если ты выйдешь на крыльцо, они растеряются и я смогу выскользнуть через заднюю дверь. Через поле я выберусь на Хоганс-лейн. Заберешь меня у моста через реку через десять минут?

— Конечно, — не задумываясь отвечаю я. Руки по-прежнему трясутся. — Захвати фонарик. И все, что нужно. — Не позволяю панике овладеть собой. Мы справимся. Непременно. — Пожалуйста, разреши мне позвонить Эду.

Дэвид качает головой. Еще минута — и повторится уже знакомая до отчаяния сцена прощания.

— Не останавливайся, пока не выедешь на шоссе, — наставляет он. — Я три раза помигаю фонариком, когда доберусь до перекрестка.

И затем, не обращая на меня внимания, словно нас уже нет здесь, принимается рыться в шкафах. Достает маленький деревянный ящик, из которого извлекает нож с костяной рукояткой, — наверное, охотничий или рыболовный, думаю я. Щелчком открывает его и закрывает. Лезвие словно серебристая плоть.

— Для обороны, — поясняет Дэвид, опуская нож в карман. С тем и выскальзывает через черный ход.

Я набираю в грудь воздуха, словно мне предстоит проплыть милю под водой, прижимаю к себе Алекса с Флорой и распахиваю дверь. Толпа умолкает при виде перепуганной женщины с детьми. Но уже через миг тишина взрывается улюлюканьем.

— Где он? — кричит женщина.

Я не смотрю на нее. Я укрываю руками детей, и мы бежим к калитке, уткнув глаза в землю.

— Мама, мне страшно, — совсем по-детски пищит Алекс.

— Все хорошо, милый, не бойся. Я с тобой.

Словно электрошокер наставляю на толпу ключи от машины. Чтобы уехать, нам нужно пробраться между этими людьми.

— Пожалуйста, пропустите нас.

Чувствую, как дрожит Флора.

— Он там? В доме?

Я замираю, услышав рыдания женщины. Капюшон спадает с ее головы. Я смотрю в пустые глаза.

— Да, — лгу я. И добавляю: — Простите, — хотя сама не знаю, за что извиняюсь.

Память озаряется вспышкой. Школьная постановка «Ромео и Джульетты», где Грейс играла главную роль… Но снова раздаются крики, и воспоминание гаснет. Я хочу коснуться руки этой женщины, поговорить, объяснить, что все не так, как она думает. Хочу рассказать ей о Дэвиде, чтобы она поняла: он не мог сотворить такое с ее дочерью.

Алекс тянет меня за рукав:

— Мама, пойдем.

— Мне очень жаль, — мягко говорю я.

Пальцы женщины мнут маленького коричневого медвежонка. Любимая игрушка Грейс? Мне требуется вся сила воли, чтобы отвернуться и побежать к машине. Я крепко держу Алекса и Флору за руки.

Суетливо заталкивая детей в машину, слышу, как за спиной нарастает новая волна ярости.