Рунная магия - Харрис Джоанн - Страница 89

89

Зову тебя Воин, Одноглазый и Странник.Тем самым ты назван и тем самым ты есть…

С этими словами побежденный Генерал пал на песок.

Мэдди помнила пророчество. «Я говорю, ибо должен», — вещал оракул, и, хотя он направил их по ложному пути, не открыв всей правды, чтобы обманывать и задерживать, девочка знала, что оракул не может лгать.

Я вижу корабль мертвецов на брегах ХельИ сына Бёра с его псом у ног его…

И все же, глядя на двух столь ужасно неравных противников, она не теряла надежды, что что-нибудь, как-нибудь изменит ход битвы в пользу Одноглазого. Какой-нибудь неожиданный поворот событий, как в ее любимых историях.

Но все кончено. Ее друг лежит лицом вниз на костяно-сером песке, и цвета его так поблекли, что он, наверное, мертв.

— Нет, только не ты, — застонала девочка и, стряхнув удерживающую руку Бальдра, побежала к Одину по забрызганному кровью песку.

Безымянный стоял над ними с воздетым посохом, с лицом, озаренным победой, но Мэдди почти не замечала его.

Она упала на колени. Коснулась волос Одина. Он был еще жив.

— Мэдди.

— Я здесь.

Превозмогая боль, он поднял голову. Вне своего обличья он казался совсем стариком — совсем человеком, — словно сотня лет прошла с их последней встречи на холме Красной Лошади. Во время битвы Один потерял повязку, его морщинистое лицо превратилось в маску из крови и пыли. Единственный глаз смотрел незряче, и Мэдди поняла, что он полностью слеп. Ее сердце сжалось от жалости и горя — но за ними лежали злость и обида, которые она испытала, поняв, что истина еще жива, еще молит о свободе.

— Зачем ты пришел сюда? — спросила она. — Я знала, ты умрешь, если придешь сюда.

Один вздохнул.

— Та же… нетерпеливая… Мэдди.

Он говорил сломленным, задыхающимся шепотом, но девочка еще различала в его голосе следы старого раздражительного Одноглазого, и оттого ей ужасно хотелось плакать.

— Я хотела остановить войну, — сказала она. — Я хотела, чтобы всего этого не было. Я хотела спасти тебя…

— Невозможно, — ответил Один. — Пророчество.

Мэдди начала возражать, но Один покачал головой.

— Дай мне… взглянуть… на тебя… еще разок, — произнес он и слепо, с огромной нежностью коснулся рукой лица Мэдди.

На мгновение девочка задержала дыхание, пока его пальцы скользили со щеки на подбородок, медлили на лбу, подмечали складки горя и упрямства вокруг рта, следы слез под глазами.

Хорошее лицо, подумал Один. Сильное, но доброе, хотя, возможно, не слишком мудрое…

Он улыбнулся и уронил голову на песок.

Безымянный шагнул вперед, чтобы нанести последний удар.

Между тем Нат и компания достигли просвета. Невидимыми пройдя сквозь призрачные ряды, они застыли, зачарованные сценой, разворачивающейся перед ними.

Этель узнала ее и вздохнула.

Адам уставился с отвисшей челюстью.

Дориан стиснул Толстуху Лиззи.

Сахарок глянул на рунный камень Капитана в руке, и у него засосало под ложечкой, когда он увидел, что тот мигнул фиолетовым светом — всего разок и очень слабо, словно сердце, которое еще не совсем остановилось.

«О нет, — подумал Сахарок. — Не может быть. Не сейчас…»

Рунный камень вспыхнул чуть ярче, и странная легкая дрожь пробежала по спине Сахарка, почти как знакомый голос…

«Для тебя спасения нет. Ты сам сказал. Я ничего не могу поделать».

Он попытался выбросить камень. Но, выйдя из рядов Ордена, обнаружил, что все еще крепко держит его, и засунул поглубже в карман. Возможно, в конце концов, в этом что-то есть. С рунами никогда заранее не знаешь.

Нат Парсон изумленно таращился, его глаза вбирали величие Безымянного. Он столько прошел, столько вытерпел ради этого мига и почти не смел надеяться, что наконец достиг его.

Сия Сущность переливалась удивительными огнями; сия ужасная, блистательная, всемогущая Сущность, возникшая в обличье из каменной головы — не это ли Слово, которого жаждало его сердце? Нат медленно начал пробиваться сквозь воздух, наполненный сгустками чар и шипов.

Никто не протянул руки остановить его, никто не видел радости в его глазах, когда он шел к противникам.

— Не плачь, дорогая, — сказал Безымянный. — Я же говорил тебе, что ты особенная.

Мэдди обернулась и увидела, что он стоит над ней, воздев посох. Чары наматывались на него, точно шерсть на веретено, выплевывая снопы статического электричества в мертвый воздух. Впечатляюще. Мэдди чувствовала, что должна бы поразиться. Но земля намокла от крови Одноглазого, и девочка видела лишь ее цвет, алый, точно маки жнивня на песке пустыни…

— Я тебя не боюсь, — произнесла она, как когда-то давным-давно сказала одноглазому бродяге на холме Красной Лошади.

Безымянный улыбнулся.

— Вот и прекрасно, — ответил он. — Ведь мы с тобой будем очень близки.

Мэдди не слышала беседу между Одином и Безымянным, когда те сражались на равнине. Но дурочкой она не была, и ей уже приходило на ум, что если тело Локи пригодилось, чтобы оживить Бальдра, то ее тоже может ожидать подобная судьба. Конечно, нетронутое тело лучше. Тело Одноглазого повреждено, возможно непоправимо, но ее-то здорово, и, что более важно, ее несломанные чары наделят своего носителя силой богов…

Она сощурилась на Безымянного.

— Особенная? — повторила она.

— Очень особенная, Мэдди, — подтвердил тот. — Ты вознесешь нас к звездам. Сверху мы вместе перепишем Творение. Возродим Небесную цитадель. Восстановим все, что асы разрушили своей жадностью и беспечностью. Вместо Девяти враждующих миров останется лишь Один мир. Наш мир. Мир, в котором все разумно. Мир, в котором Добро и Зло занимают положенные места и Единственный Бог правит всем, во веки веков…

Мэдди презрительно глянула на него.

— Одноглазый обычно называл такие речи чушью собачьей.

Безымянный яростно вспыхнул.

— По-твоему, у тебя есть выбор? — рявкнул он. — Ты слышала пророчество.

Мэдди улыбнулась.

— Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву. — Она подняла на Шепчущего темно-серые глаза. — Как-то раз я спросила тебя, не я ли та жертва.

— Нет… — прошептал Один.

Никто не услышал.

Мэдди оглянулась на Хель, которая на этот раз стояла молча, отвернув мертвый профиль от Бальдра, одетого в плоть Локи, повернув его к десяти тысячам солдат — чуть меньше, — стоящим перед ними в жуткой тишине.

— Не считай это жертвой, — очень вкрадчиво произнес Безымянный. — Считай это новым началом. Ты не умрешь, ты лишь станешь мной, как все на свете станет лишь мной. Я оставлю свою метку на каждой травинке, каждой капле воды, каждом человеческом сердце. Все будет почитать меня, любить меня, бояться меня, быть судимым…

Он замолчал для пущего эффекта и откинул капюшон. Его обличье почти сформировалось, каменная голова, в которой он обитал столько лет, валялась, забытая, рядом. Теперь Мэдди видела свои собственные цвета, слабо скользящие за цветами Шепчущего, и чувствовала нечто вроде статического электричества в волосах и зубах, пока Слово собиралось вокруг нее.

Десять тысяч мертвых готовы были произнести его. Десять тысяч трупов затаили дыхание. И в предвкушении Слова никто не увидел маленькой опасливой фигурки Сахарка-и-кулька, который оставил укрытие группы и тихо направился по мертвому песку, неприметный и незамеченный, к противникам.

Сахарок отнюдь не был героем. Если бы его кто-то спросил, он бы в жизни не полез в это дело. Генерал мертв или все равно что мертв. Капитан мертв или хуже чем мертв. Мэдди вот-вот будет поглощена Безымянным и станет, по крайней мере, так же мертва, как первые двое.