Туннель - Келлерман Бернгард - Страница 42

Некоторые, однако, качали головой и говорили:

– Это не дело – женщину, малого ребенка…

Разъяренная итальянка злобно и пронзительно кричала:

– Я бросила первый камень. Я! Я попала ей в лоб! Да, их нужно было убить!

– Вам надо было убить его! Мака! Мак виноват во всем! Но его жену?.. Она ведь была такая добрая!

– Убейте Мака! – задыхаясь, визгливо кричала итальянка на скверном английском языке. Kill him![59] Убейте его как собаку!

Один вид дома, который в тусклых сумерках казался пустым, сказал Аллану все. Пока он шел по хрустевшему гравию палисадника, в его памяти отчетливо встал один случай, пережитый им много лет назад, при постройке железной дороги в боливийских Андах. Он занимал со своим другом барак, и этого друга застрелили бастовавшие рабочие. Ничего не подозревая, Аллан возвращался с работы, но барак, где лежал убитый, почему-то произвел на него глубокое, странное впечатление. Та же атмосфера окутывала теперь его дом.

В вестибюле пахло эфиром и карболкой. Когда Аллан увидел на вешалке маленькую белую шубку Эдит, у него вдруг потемнело в глазах и он чуть не потерял сознание.

Он услышал, как служанка, всхлипывая, кричала: «Господин Аллан, господин Аллан!» – и этот голос постороннего человека, полный боли и беспомощного горя, привел его в себя. Он вошел в полутемную гостиную, где его встретил врач.

– Господин Аллан!..

– Я подготовлен, доктор, – вполголоса сказал Аллан, но таким спокойным, обыденным тоном, что врач бросил на него быстрый, удивленный взгляд.

– Ребенок тоже, доктор?

– Боюсь, что его не спасти. Повреждено легкое.

Аллан молча кивнул и направился к лестнице. Ему казалось, что веселый, звонкий смех его девочки разливается по вестибюлю. Наверху, у дверей спальни Мод, сестра милосердия сделала Аллану знак.

Он вошел. Лишь одна свеча горела в комнате. Мод лежала на кровати, вытянувшаяся, странно плоская, восковая, застывшая. Бескровное лицо было прекрасно и спокойно, но, казалось, на ее полуоткрытых бледных губах застыли покорный, смиренный вопрос и легкое удивление. Веки ее закрытых глаз оставляли просвет, влажно блестевший, словно от последней расплывшейся слезинки. Никогда в жизни Аллан не мог забыть этой блестящей влаги под бледными веками Мод. Он не плакал, он не рыдал, он сидел с открытым ртом у смертного ложа Мод и глядел на нее. Непостижимое сковало его душу. Он ни о чем не думал. Неясные, смутные мысли бродили у него в голове, – он гнал их прочь… Это была она, его маленькая мадонна. Он ее любил, он по любви женился на ней. Он создал ей, выросшей в скромной обстановке, блестящую жизнь. Он оберегал ее и ежедневно напоминал ей, что нужно остерегаться автомобилей. Он всегда боялся за нее, хотя никогда не говорил ей об этом. В последние годы, правда, он не посвящал ей достаточно времени, потому что был поглощен работой. Но от этого он не любил ее меньше. Его глупышка, его добрая, нежная Мод, – вот что с ней стало!.. Проклятие богу, если он существует, проклятие бессмысленной судьбе!

Он взял маленькую полную руку Мод и смотрел на нее пустыми, потухшими глазами. Рука была холодная, иначе и не могло быть, – ведь она была мертва. Этот холод его не пугал. Каждая линия этой руки была ему хорошо знакома, он знал каждый ноготок, каждый сустав. На левый висок были зачесаны ниже обычного шелковистые каштановые волосы. Но сквозь паутину волос Аллан видел голубоватый, еле заметный знак. Сюда попал камень, тот камень, который по его воле был добыт взрывом скалы на глубине нескольких тысяч метров под морем. Проклятие людям, проклятие ему самому. Проклятие туннелю!..

Как внезапно повстречалась она со своей злой судьбой, в слепой ярости шагавшей ей навстречу… Почему она не исполнила его просьбы? Он только хотел уберечь ее от оскорблений. А это ему и в голову не приходило! Почему именно сегодня его не было здесь?

Аллан вспомнил, как он сам застрелил двух человек, когда они тогда штурмовали рудник «Хуан Альварес». Он застрелил бы, не задумываясь, сотни, чтобы защитить Мод. Он пошел бы за ней в глубину моря, – это не было фразой, – он защищал бы ее от ста тысяч диких зверей, пока мог бы двигать хоть пальцем. Но его не было здесь…

Мысли бродили в его голове, ласковые слова и проклятия, но он ни на чем не мог сосредоточиться.

В дверь робко постучали:

– Господин Аллан?

– Да?

– Господин Аллан… Эдит…

Он встал и проверил, крепко ли стоит свеча в подсвечнике и не может ли она упасть. Потом пошел к двери и отсюда еще раз посмотрел на Мод. В мыслях своих он видел, как обнимает любимую жену, рыдает, кричит, молится, просит прощения за каждый миг, когда она не была с ним счастлива, – в действительности же он только стоял в дверях и смотрел на нее.

Потом он вышел.

Направляясь к комнате, где умирала его маленькая дочка, он призвал из глубины души свои последние силы. Он пробудил в памяти самые страшные мгновения своей жизни, вспоминая несчастных, изорванных динамитом и убитых осколками камней, вспоминал рабочего, захваченного маховым колесом и размозженного об стену… Переступая порог комнаты, он сказал себе: «Вспомни, как когда-то ты наткнулся под обвалившимся пластом на потертое голенище сапога Паттерсона…»

Он вошел как раз вовремя, чтобы принять последний вздох своего дорогого ангелочка. Врачи, сиделки, слуги стояли в комнате, девушки плакали, и даже у врачей на глазах виднелись слезы.

Но Аллан молчал, и его глаза были сухи. «Думай, во имя дьявола, о потертом голенище сапога Паттерсона и крепись, когда ты на людях!»

Прошла целая вечность. Врач выпрямился у кроватки и глубоко вздохнул. Аллан ожидал, что все находившиеся в комнате уйдут, но они остались.

Он подошел к постели Эдит и погладил ее волосы. Будь он один, он взял бы ее на руки, чтобы еще раз ощутить близость ее маленького тела, но теперь он не осмелился это сделать.

Он ушел.

Когда он спускался с лестницы, ему почудились громкие жалобные рыдания, но на самом деле вокруг было тихо и слышалось лишь легкое всхлипывание.

Внизу он наткнулся на сиделку. Она остановилась, видя, что он собирается что-то сказать ей.

– Кто вы, мисс? – произнес он, наконец, с трудом.

– Меня зовут Эвелиной.

– Мисс Эвелина, – продолжал Аллан чужим, тихим, мягким голосом, – я попросил бы вас об одной услуге. Мне самому трудно, я сам не могу… Мне хотелось бы сохранить маленькие пряди волос моей жены и моего ребенка. Могли бы вы мне это устроить? Но никто ничего не должен знать. Вы можете мне это обещать?

– Да, господин Аллан!

Она видела, что его глаза были полны слез.

– Я всю жизнь буду вам благодарен за это, мисс Эвелина!

В темной гостиной кто-то сидел в кресле – стройная женщина, которая тихо плакала, прижимая к лицу платок. Когда он приблизился, женщина встала, протянула к нему бледные руки и прошептала:

– Аллан!..

Но он прошел мимо, и только через несколько дней понял, что эта женщина была Этель Ллойд.

Аллан спустился в сад. Ему показалось, что стало ужасно холодно, что стоит глубокая зима, и он плотно закутался в свое пальто. Он походил взад и вперед по теннисной площадке, потом между мокрыми кустами сошел к морю. Море шумело, лизало берег, в равномерном дыхании выбрасывало кудрявую пену на мокрый, гладкий песок.

Аллан посмотрел поверх кустов на крышу дома. Там покоились они. Он обратил взор к морю, на юго-восток. Там, внизу, покоились другие. Там, внизу, судорожно сжав пальцы, запрокинув голову, лежал задохнувшийся Хобби.

Становилось все холоднее. Да, жестокая стужа, казалось, шла с моря. Аллан как бы оледенел. Он зяб. Руки окоченели, как в сильнейший мороз, лицо одеревенело. Но он ясно видел, что даже песок не замерз, хотя и хрустел, словно приходилось ступать по мелким ледяным кристаллам.

Аллан целый час ходил взад и вперед по песку. Настала ночь. Тогда он пошел по замерзшему саду и вышел на улицу.

Шофер Энди зажег фары.

59

Убейте его! (англ.)