Плоть и кровь - Келлерман Джонатан - Страница 42

Я поразмыслил над этим еще несколько минут и решил поискать Адама Грина – журналиста студенческой газеты, который освещал историю исчезновения Шоны. В телефонном справочнике значилось четыре Адама Грина, чьи телефоны начинались на 310. Одному только Богу известно, сколько еще людей с таким именем проживает в Лос-Анджелесе. Два номера из четырех оказались неправильными, еще один не отвечал. Наконец, когда я уже почти отчаялся, мне повезло. Я услышал сообщение на автоответчике, звучавшее обнадеживающе:

"Это Адам Грин. Возможно, я ушел на поиски нового источника вдохновения, или пашу за компьютером, или просто развлекаюсь где-нибудь. В любом случае, если вы не думаете, что жизнь – дерьмо, оставьте сообщение".

Немножко гнусавый баритон юноши, становящегося мужчиной. Я сказал:

– Мистер Грин, меня зовут Алекс Делавэр. Я психолог, работающий с полицией Лос-Анджелеса. Хотел бы поговорить с вами о Шоне Игер...

– Это Адам. О Шоне? Вы, наверное, шутите.

– Нет.

– Они опять взялись за это дело? Невероятно. Что-то случилось? Ее наконец-то нашли?

– Нет, – ответил я. – Ничего такого особенного. Ее имя всплыло во время другого расследования.

– Какого расследования?

– Вы все еще журналист, мистер Грин?

На другом конце провода раздался смех.

– Журналист? Вы имеете в виду мою работу в "Первокурснике"? Нет, я уже окончил университет. Сейчас на вольных хлебах, пишу рекламные тексты типа "Золотые капли росы – чистое дыхание утренней свежести". Половина этого – моя.

– Какая половина?

– Не важно. Так что же с Шоной? И какое другое расследование?

– Извините, я не могу с вами это обсуждать.

– Позвольте, ведь вы сами захотели поговорить со мной, разве не так? – Грин засмеялся. – Значит, вы психолог? Здесь, случайно, ФБР не замешано?

– Нет, вообще-то я работаю с полицейским департаментом Лос-Анджелеса. Я просматривал дело Шоны и наткнулся на вашу статью в "Первокурснике". Вы были более тщательны, чем все остальные, и...

– А теперь вы мне льстите. Хотя я действительно работал на совесть. Впрочем, особо сравнивать не с кем. Казалось, всем совершенно наплевать на нее. К несчастью для Шоны, ее отец не был сенатором.

– Всеобщая апатия?

– Просто никто не старался толком расследовать дело. Полиция университета сделала все, что могла, однако они не гении. А лос-анджелесская полиция поручила вести дело старикану Рили.

– Лео Рили, – подтвердил я.

– Да. А ему оставалось совсем немного до пенсии. Я всегда чувствовал, Рили хотел поскорее спихнуть это дело.

– Где вы брали материалы для статьи?

– Ошивался около университетских полицейских – наблюдал, как они звонят по телефону и расклеивают объявления о пропаже Шоны. Меня воспринимали как досадливого зануду. Не отрицаю, я зануда и есть. Правда, тогда я еще пытался это скрыть. Меня не покидало ощущение, что большого значения пропаже Шоны никто не придает. Кроме, конечно, миссис Игер, ее матери. Только что она могла сделать? Начала жаловаться. Кто-то из деканов и начальник университетской полиции встретились с ней и заверили, что делают все возможное. Она и о Рили была невысокого мнения. – Адам помолчал. – Я думаю, Шоны нет в живых. Мне кажется, она умерла вскоре после того, как исчезла.

– Почему вы так говорите?

– Просто чувствую. Будь Шона жива, она уже объявилась бы, разве не так?

– Мы могли бы поговорить об этом наедине? За завтраком, обедом, ужином?

– Полиция оплачивает?

– Нет, я.

– Отлично, тем более все равно работа не клеится. Ничто не приходит в голову насчет имбирной жевательной резинки "Гинкоба". Так, сколько сейчас, десять? Давайте перекусим в одиннадцать. Я живу в районе Беверли-Хиллз, к востоку от Сенчури-Сити. Как насчет кошерной закусочной недалеко от Робертсона?

– Конечно, я знаю, где это.

– Или нужно выбрать что подороже?

– Нет, я не имею ничего против закусочной.

– Ладно, тогда я закажу дополнительный сандвич и возьму его с собой.

Я приехал на десять минут раньше, занял столик в глубине закусочной и потихоньку жевал маринованные пикули, чтобы скрасить ожидание. В помещении было тихо и чисто. Две пожилые пары склонились над супом, молодая ортодоксальная еврейка хлопотала вокруг пятерых детей, все – не старше семи лет. Тяжелоатлет-мексиканец в велосипедных шортах и майке пытался управиться с жареной печенкой, ржаной горбушкой и кувшином охлажденного чая.

Адам Грин появился в 11.05. Высокий, худощавый, темноволосый парень, одетый в черный джемпер поверх белой футболки и синие джинсы классического покроя, которые на его худых ногах превратились в мешковатые штаны. Ботинки тринадцатого размера, неуклюжие конечности, симпатичное лицо, которое могло быть идеальным, если бы не маленький подбородок. Короткие вьющиеся волосы и баки на сантиметр длиннее, чем у Майло. Левую бровь украшало крошечное золотое колечко. Он сразу же меня заметил, уселся рядом и взял один из пикулей.

– Ужасное движение. Город постепенно вырождается. – Грин усмехнулся, пережевывая пикули.

– Вы коренной житель?

– В третьем поколении. Мой дед еще помнит лошадей, пасущихся на возвышенности Бойла, и виноградники на Робертсоне. – Покончив с пикулями, он взял баночку сгорчицей и начал вертеть ее в ладонях. – Теперь, когда мы уже старые знакомые, может, расскажете, что с Шоной?

– Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал.

– Да, да, знаю. Другое расследование. Но почему? Еще одна девушка исчезла с лица земли?

– Что-то вроде.

– Что-то вроде... Я всегда верил – из истории с Шоной получится хорошая книга. "Смерть "королевы красоты"" – как вам? Правда, нужен финал.

Подошла официантка. Я заказал бургер и колу, Адам – тройной бутерброд с копченой говядиной, индейкой и соленой телятиной, все это с майонезом и большой кружкой пива.

– А с собой? – спросил я.

Он широко улыбнулся, показав красивые зубы, и облокотился на стену.

– Успеется. Не надейтесь, что так легко отделаетесь.

Когда мы снова оказались одни, Грин приготовился задать очередной вопрос, однако я его опередил:

– Значит, вы думаете, Шона погибла вскоре после того, как пропала?

– Вообще-то поначалу я думал, что она просто сбежала с каким-нибудь парнем. Знаете – поддалась порыву. И лишь когда ее так и не нашли, решил, что она умерла. Я не ошибся?

– Почему "поддалась порыву"?

– Потому что иногда люди совершают глупые поступки. Я прав насчет ее смерти?

– Возможно, – ответил я. – Вы узнали о Шоне что-то, о чем не упоминали в статье?

Грин не ответил и опять взял баночку с горчицей.

– Ну так как?

Он шумно выдохнул.

– Ее мать – прекрасный человек. Простая, немного провинциальная. Думаю, она уже много лет не была в Лос-Анджелесе.

Все повторяла, как здесь шумно. Выросла в провинциальном городишке, одна воспитывала дочь. Отец Шоны, вроде дальнобойщик, умер, когда она была еще ребенком. Не жизнь, а песня в стиле кантри. А дочь выросла красавицей и стала "королевой красоты".

– "Мисс Оливковый фестиваль".

– Участие в конкурсе – идея Шоны. Мать никогда ее не заставляла – по крайней мере она так говорит, и я ей верю. Есть в миссис Игер что-то такое... Искренность. Соль земли. Она содержала себя и Шону, работая официанткой и горничной. Дочь – ее единственный источник гордости. А потом Шона выигрывает конкурс, заявляет, что ненавидит Санто-Леон, и отправляется в Лос-Анджелес учиться в университете. Мать отпускает ее, но постоянно волнуется за дочь. Крупный город, соблазны, преступность. И тут случается такое – наихудший кошмар становится реальностью. Можете представить что-то более ужасное для матери?

Я покачал головой. Адам продолжал:

– Миссис Игер была раздавлена. Совершенно. На нее было невозможно смотреть. Приезжает сюда одна, без денег, без понятия, как тут обстоят дела. Университет – даже его размеры – пугает ее. Она не планировала заранее, где остановится, и в итоге оказалась в паршивом мотеле, недалеко от Альварадо. Она тратила по два часа на автобус, чтобы добраться до Вествуда; рисковала жизнью, возвращаясь ночью одна через парк Макартура. Никто ей не дает объяснений, ни у кого нет времени. В итоге у нее крадут сумочку, и только тогда руководство университета селит ее в общежитии. Но все равно на нее никто не обращает внимания. Я был единственным. – Он нахмурился. – Если честно, я начал писать эту статью, потому что посчитал историю занятной для читателей. А после встречи с миссис Игер забыл об этом. Я просто сидел с ней, пока она плакала, и с тех пор возненавидел журналистику.