Выживает сильнейший - Келлерман Джонатан - Страница 92

Отвратительное ощущение, но, слава Богу, я в сознании. Попытался открыть глаза, но усилие показалось мне чрезмерным. Я мог слышать, распознавать вкус – металлический, чувствовать, думать. Вот меня поднимают, сжимая кисти рук и лодыжки. Значит, их как минимум двое... Тряска...

Ступени – лестница в спальню.

Меня кладут на что-то мягкое. Ноздри ловят запах духов.

Ее духи. Ее постель.

Наваливается тяжесть – на кисти, колени, живот. Чудовищная теплая тяжесть, как будто на меня улегся гигантский пес.

Руки и ноги в каких-то захватах; двигаться я теперь не в состоянии.

Неимоверно жжет затылок, ощущение такое, что в череп пробралась неведомая личинка и пожирает мой мозг... Боль в правом локте.

Холодный укус – в руку ввели иглу шприца.

Я вторично попытался открыть глаза: мелькнул серебряный луч света, и наступила полная тьма.

Все будет хорошо, ведь Майло и Даниэл знают. Даниэл слышит каждый звук. И тут же я вспомнил, что звуков-то никаких и не было, кроме вырвавшегося у меня при виде Зины приветствия.

Может, они пришли к выводу, что без лишних слов мы с Зиной упали в объятия друг друга и тут же занялись любовью?

Или что-то случилось с аппаратурой, и они вообще ничего не слышат? Такое случается. Космические челноки на землю падают.

Может, ждут от меня какого-нибудь сигнала?

Я не могу пошевелить губами.

Успокойся, отдохни и соберись с силами.

По плану мне нужно было отдернуть штору в гостиной. Не встревожит ли их тот факт, что я не сделал этого?

Где они сейчас?

Я должен произнести хоть слово – для микрофона.

Очередной вдох отозвался такой болью, что я потерял сознание.

Понятия не имею, сколько я провалялся без чувств. Яркий свет режет глаза.

Кроме потолка спальни, я мало что вижу.

Ослепительно белый потолок.

Круглая дешевая люстра из пластика, с конусообразной медной чашечкой в центре, похожая на большую женскую грудь. У Зины груди были такие маленькие...

Приподняв затылок, я попытался рассмотреть, что мешало мне двигаться. Кожаные ремни. Широкие коричневые ремни, такими пользуются в больницах; проходя практику, я не раз задавал себе вопрос, какие чувства испытывает затянутый ими человек...

Цветные пятнышки где-то слева. Мышцы шеи напряглись до боли – впустую.

Боль пронизывала меня вдоль всего позвоночника, будто в него всадили гвоздь.

Скажи же хоть что-нибудь микрофону.

Но язык болтался во рту мягкой безвольной тряпкой.

Я еще раз попробовал вывернуть голову, рассмотреть находящиеся слева пятна.

Глаза. Белые глаза с огромными черными зрачками.

Мертвые глаза. Из пластика.

Коллекция. Вдоль левой стены шел застекленный стеллаж.

Плюшевые медвежата, забавная панда со склоненной набок головой, персонажи диснеевских мультфильмов, кит-убийца – сувенир из океанариума.

Коллекция Зины... Ее удивленный взгляд. А я-то в распахнутых ее глазах увидел страсть...

Проволока вокруг шеи. Проступившая кровь. Еще одно небольшое усилие, и она была бы обезглавлена.

Я шевельнулся; ремни больно впились в тело, однако дышать стало легче.

– "Хорошо", – хотел сказать я, но из горла едва слышно вырвалось только «хрш-ш».

Услышал ли микрофон?

Нужно расслабиться. Закрыть глаза. Восстановить дыхание. Накопить силы для того, чтобы выговорить.

Я был почти готов произнести новое слово, когда падавший из лампы свет заслонило чье-то лицо.

На левое веко легли пальцы, приподняли его и отпустили. Щекочущее прикосновение к кончику носа. Лицо склонено так близко, что я не могу сфокусировать взгляд.

Вот оно отдаляется.

Грязно-пшеничная бородка веником прошлась по моей щеке.

От обильно пересыпанных перхотью волос несло запахом несвежей пищи, раскрытый рот обдал горячим и кислым дыханием. В складке кожи у носа я увидел созревший красный прыщ.

Человек выпрямился. Сегодня на Уилсоне Тенни опять была майка, только зеленая и с надписью «Illinois Arts Festival».

– Он пришел в себя.

– Быстро очухался, – послышался еще один голос.

– Хорошая форма, – отозвался Тенни. – Вот что значит вести добродетельную жизнь.

Лицо его сдвинулось куда-то вправо и пропало. Зато появилось новое: свежевыбритое, с гладкой загорелой кожей.

Скрестив на груди руки и поблескивая стеклами очков, на меня с интересом смотрел Уэс Бейкер. Из-под закатанных рукавов отлично выглаженной кремовой рубашки виднелись крепкие бронзовые мускулы. Взгляду была доступна только верхняя часть его тела.

В правой руке он держал наполненный прозрачной жидкостью небольшой шприц для подкожных инъекций.

– Хлорид калия? – произнес я для микрофона, но опять неудачно.

– Речь вернется через несколько минут, – сообщил Бейкер. – Дайте вашей центральной нервной системе время адаптироваться к новым условиям.

Откуда-то послышался грубый и хриплый смех. Тенни.

– Хлорид калия. – Мне показалось, что на этот раз вышло куда лучше.

– Не желаете расслабиться? Вы явно из породы упрямцев. К тому же, судя по тому, что я успел разузнать, у вас блестящий ум. Какой позор, что нам не представился случай обсудить вопросы мироздания.

Можно хоть сейчас, не только подумал, но и попытался сказать я, однако вылетевшие изо рта звуки были все еще нечленораздельными. Где же Майло с Даниэлом?

Записывают разговор на пленку в качестве доказательства? Но... эти двое меня уже не отпустят, они готовы...

– Видишь, как умиротворенно он выгладит, Уилли? Мы создали новый шедевр.

Тенни приблизился. Лицо его было злым, зато Бейкер улыбался.

– Над Зиной... – с трудом, но все же наконец внятно проговорил я, – поработала рука мастера. Почти совершенство. Гойя...

– Приятно общаться со знатоком.

– Придали позу... как Айрит, как Латвинии и...

– Вся ее жизнь была позой, – бросил Тенни.

– Удушение... без нежности?

Тенни хмуро взглянул на Бейкера.

– Зачем было убивать и ее? – Хвала Создателю, язык во рту сократился до нормального размера.

– А почему бы нет? – Бейкер склонился ко мне и задумчиво почесал щеку.

– Она же была... вашим сторонником.

Бейкер строго поднял вверх указательный палец. По-профессорски. Я вспомнил, как Майло рассказывал о его любви читать лекции. Пусть говорит, пусть все будет на пленке.

– Она была вместилищем. Кондомом с каркасом.

Тенни захохотал, вытирая пальцем уголки глаз.

– Зина, – проговорил он, – ушла от нас полной до краев. – Правая рука его легла на молнию брюк.

Бейкер стоял с лицом уставшего, но терпеливого родителя.

– Это ужасно, Уилли. – Он мягко улыбнулся. – Может быть, мои слова больно ударят по вашему самолюбию, но в сексе она была неразборчива, как курица. Обыкновенная деревенская курица. – Голова повернулась к Тенни. – Помнишь ее девиз?

– Ку-ка-ре-ку! – пропел тот. – Петушок сойдет любой!

– Наживка, – сказал я. – Для Понсико, меня, для... других?

– Наживка, – согласился Бейкер. – Вам приходилось ловить рыбу на мушку?

– Нет.

– Восхитительное занятие. Свежий воздух, прозрачная вода, насаживаешь мушку на крючок... К сожалению, даже лучших из них после нескольких поклевок приходится заменять.

– Малькольм Понсико – он что, потерял энтузи...

– Ему не хватило убежденности, – вмешался Тенни. – Оказался безвольным пескарем, если хотите. Мы очень скоро поняли, откуда тянет гнилой рыбой.

– Уилли, – с упреком в голосе обратился к нему Бейкер, – доктор Алекс может подтвердить, что избыточное и неуместное употребление в речи каламбуров является одним из симптомов душевного расстройства. Не так ли, доктор?

– Так. – Слово выговорилось без всяких затруднений и прозвучало музыкой, по крайней мере, в моих ушах. В голове понемногу прояснялось.

– Вам стало лучше? – Каким-то образом Бейкер уловил это.

Он взмахнул рукой, державшей шприц. Я услышал, как что-то звякнуло, похоже, на время его отложили в сторону. Перетянутые ремнями конечности теряли чувствительность, тело растворялось. Или это сказывалось действие наркотика?