Сыны Зари - Кертис Джек - Страница 73

Кэлли испытал знакомое ощущение волны, ударившей в спину, и способности держаться на плаву, и вот они уже были в воздухе и начали делать вираж. Его сосед закурил сигарету, как только это было разрешено, потом улыбнулся Кэлли и подал какую-то шутливую реплику. Кэлли отвернулся к окну. Пустыня была и коричневатой, и желтой, и красной, она удалялась от него навсегда, то тут, то там слегка запачканная зеленью. Солнце, вторя виражам самолета, перекатывалось по окну. Он посмотрел вниз, на раскаляющуюся землю. Искаженные маревом дали словно струились. Если не считать этой иллюзии, все было недвижимо.

Такси доставило ее до того стыка дорог, где возле взятого напрокат автомобиля с поднятым капотом стоял Кэлли, выглядевший таким несчастным и заброшенным. Она шла до того места, откуда был виден дом, заняв ту самую наблюдательную позицию, которой пользовался Кэлли, и держась ниже линии горизонта, как делал и он. Розы плыли куда-то вверх, они кружились, как танцоры, и все они улыбались красными истерическими улыбками.

Она смотрела на все это несколько минут, а потом двинулась к пустыне.

Маленький серебристый прямоугольник метался вокруг небольшой скалы. Он носился туда-сюда, словно взбесившись. Издалека он выглядел резкой точкой света, которая появлялась и исчезала слишком беспорядочно, чтобы быть азбукой морзе, хотя внешне это и походило на какой-то сигнал.

Нина брела уже два часа. В ее руке было зеркальце, которое она достала из своего чемоданчика. Она ощущала тошноту и головокружение. Боль обручем изнутри сдавила ей голову, словно там вертелось шлифовальное колесо вокруг невидимой оси со скоростью, делающей расплывчатыми его очертания. Она с трудом пробиралась среди хаоса камней, и каждый раз, когда она спотыкалась, зеркальце посылало световой сигнал вдоль пространства пустыни. Бремя солнечного света было настолько невыносимым, что она сгибалась под его тяжестью. Жара иссушала ее, и хотя кожа ее горела от лихорадки, пот как бы сгорал дотла, едва начиная сочиться.

«А чего ты хочешь, Нина? – Уехать с тобой. Уехать».

Она потеряла свою обувь и упала. Некоторое время она лежала, дрожа всем телом, мысли слишком опутали ее, чтобы сдвинуться с места. «Чего ты хочешь? – То, что ты показывал мне. Те места». Нина – Робин. Прошлое стало неведомой страной, будущее – способом забвения, новым видом существования.

Робин – Нина. Это ведь они сами, ухватившиеся друг за друга, вросшие друг в друга. Клятвы и обещания. Кровавая свадьба. Она поднялась на ноги и побрела дальше, окутанная маревом, окруженная белым светом, пока ей не стало казаться, что она может растаять. И прямо перед ней, заполняя все поле ее зрения, стояла та самая плоская гора.

Она вскарабкалась на небольшой выступ, совсем невысокий, но чтобы подняться на него под палящим солнцем, у нее ушло десять минут. Она еще не добралась до пещеры, но уже видела ее, эту темную овальную расселину на другом, недосягаемом выступе, футах в тридцати над ней. Ей казалось, что она уже ощущает тепло этого спящего зверя, его дразнящий запах.

«Не беспокойся. Я буду ждать тебя». Она хотела сказать: я не уеду без тебя. «Но теперь, – подумала она, – это невозможно. Я не могу ждать. Я не могу ждать». Она услышала ворчливое сопение и подумала, что видит остроконечную морду в отверстии пещеры. Ни дуновения ветерка. Солнце било убийственными толчками, громовыми ударами барабанов, сотрясавшими ее голову, подобно череде темно-красных вспышек. Кровавая свадьба, кровавый договор, дурная кровь – все это было одно и то же. Это было нечто ужасное. Это было одно и то же.

Она постучала зеркальцем об уступ скалы перед собой, и оно раскололось по всей длине слегка изломанной линией. Одна половинка осталась у нее в руке. Она напоминала изогнутую турецкую саблю, и солнечный свет поигрывал на ее режущей кромке.

Это было одно и то же. То же самое. Она чувствовала, как его кровь струится вместе с ее кровью, тоненькими ниточками, черными и сгорающими вместе с недугом...

«Когда ты уходишь...»

Она провела кромкой зеркальца черту по своему перевернутому запястью, потом поменяла руки и провела такую же черту по другой, торопясь, пока первая рука не ослабнет. Она резала глубоко. Плоть легко раскрывалась, и два этих маленьких устья вдруг закричали гневом и болью.

Зеркальце упало на поверхность скалы, рассыпавшись ожерельем света. Цвета были достаточно яркими, чтобы опалить взгляд. Широко раскрыв глаза, она пристально смотрела на очертания, из которых больше не могла извлечь смысла: скала-человек, облако-кактус, пустыня-половодье. Ее запястья подпрыгивали, как маленькие шланги, разбрызгивая во все стороны кровь, и она понимала, что это все дурное выливается из нее.

Она стала легкой, как соломенная мякина, все ее чувства зажглись, подобно нитям накаливания в лампочке. Она слышала сопение и топот: это тот зверь вылезал из пещеры и отправлялся вниз по скале. Она чуяла его отвратительный запах, а теперь она уже и видела его, красного и волнистого, струящегося по необъятному простору пустыни.

В ее ушах звучали медные тарелки и барабанная дробь солнца. Она еще видела темный поток, текущий к плантации роз. Он шелестел среди корней, и головки цветов падали на землю: черно-красный яд снимал урожай роз. Кровавая жатва.

«...Все перестает дышать».

Часть четвертая

Глава 43

Самым лучшим временем были минуты сразу после полудня. Если какой-то дом в это время пустовал, тогда была большая вероятность, что целый день никого не будет дома. Часа в четыре, конечно, мог вернуться из школы какой-нибудь ребенок, но можно было успеть уйти задолго до этого.

Дом, который выбрал Эрик Росс на этот раз, стоял как <>ы сам по себе, последним в коротком ряду домиков среднего достатка. Такой дом должен быть весьма слабо защищен и, стало быть, доступен для желающего проникнуть туда. Эрик уже пару раз выбирался из торфяника, чтобы украсть что-нибудь. Он взял бы и деньги, если бы пришлось, но пища была даже более удобной добычей: ведь это означало, что ему не надо еще и тащиться в какой-нибудь магазин. Был случай, когда он забрал холодную еду, стоявшую на столе в ожидании чьего-то возвращения.

Он чувствовал себя униженным, оказавшимся в самых низах общества. Словно хищник, вытесненный из своих диких краев и вынужденный подбирать какие попало отбросы на обочине: жертвы аварий, например, впечатанные в гудрон шоссе, со шкурами, покрытыми слизью нефти. Он толком не понимал, почему он делает все это, чего ради. Он вспомнил, что пришел сюда встретить Мартина, и знал, что эта встреча должна состояться на его собственных условиях. Но он не был готов к этому. Он утратил что-то. Способность видеть мир, как видит птица. Свободу и власть. Иногда ему случалось спорить с самим собой о том, как он мог бы вернуть себе все это. Спор этот был таким мучительным, что заставлял его скрежетать зубами и кричать. Он наполнял болью его грудь и глаза.

Этот случай был легким. Открытое оконце над дверью в задней части дома. Он, согнувшись, припал к подоконнику, открыл большое окно, потом, уже оказавшись внутри, закрыл его. У него был с собой испачканный углем дерюжный мешок, который он прихватил в другом доме. Он набил его едой из буфета и холодильника, потом нашел пластиковый мешок для провизии и наполовину заполнил и его. Он перенес эти мешки на второй этаж и нашел главную спальню. Открыл шкафы и быстро обшарил карманы во всех носильных вещах. Уловом оказалось восемь фунтов. Заодно он забрал пару рубашек, свитер, три футболки, несколько пар носков и набил всем этим доверху пластиковый мешок. Потом закрыл шкафы и пошел было к двери, но тут кто-то вошел в дом.

Судя по звуку шагов, это была женщина. Деваться ему было некуда. Росс стоял за дверью спальни, вцепившись в свои разбухшие мешки, словно нагруженная покупками домохозяйка. Он прислушивался, надеясь по стуку закрывающихся дверей определить их расположение в доме. Но двери не захлопывались, стало быть, женщина направлялась прямо наверх. На ходу она стягивала с себя свитер через голову, руки ее были заняты, и поэтому она не смогла закрыть дверь. Это спасло ей жизнь. Это и еще зазвонивший телефон.