Вороний парламент - Кертис Джек - Страница 47

– Приехали, – сказал он.

– Отлично.

Пола ждала. Гинсберг не шелохнулся, словно и не собирался выходить из машины.

– Я знаю, что тебя проинструктировали, – сказал он. – Меня просили кое-что добавить и кое-что повторить. Пола жестом показала, что слушает его.

– Охранять тебя мы будем вдвоем. Второй – англичанин, его зовут Алан. Мы обязаны выполнять все твои желания: это касается посещения театров, кино, осмотра достопримечательностей. Ты не имеешь права выходить в город одна – только в сопровождении одного из нас, другой будет оставаться в доме для прикрытия. Данный распорядок будет действовать в течение всего срока нашего пребывания здесь. Никто не знает ни тебя, ни нас, поэтому все будет в полном ажуре, если будем вести себя тихо.

Он счел разумным промолчать о происшествии в аэропорте. О Герни тоже не обмолвился ни словом. Вряд ли в Вашингтоне ей стали бы рассказывать о Дэвиде Паскини, лжепохищении и других деталях этого кровавого дела. Скорее всего, ее наняли работать и она знала только то, что операция началась в Вашингтоне три недели назад.

Гинсберг продолжал:

– Вон то здание. – Он показал на едва видную с того места, где они находились, крышу над высоким деревянным забором. Место выглядело уединенным и было отделено от других домов с одной стороны дорогой, а с другой – пустырем. – Территория охраняется собаками, которые бегают в вольере, примыкающем к забору. С улицы их не видно, они не лают, поэтому не привлекают ничьего внимания. Это собаки-убийцы, к ним лучше не подходить. Они тебе не понравятся, даже если ты любишь собак. Естественно, в доме есть вход, но, поскольку с тобой всегда будет один яз нас, тебе ни к чему знать, где он. Все, что не сможешь купить, мы достанем, кроме наркотиков. Нам сказали, что ты покуриваешь. Что ж, кто этим не грешил. Но на сей раз никакого баловства. – Он достал из кармана пачку купюр в банковской упаковке. – Здесь пятьсот. Понадобится больше – нет проблем. Пока все. – Он пожал плечами. – Вопросы есть?

Пола провела пальцем по вееру банкнот.

– Не беспокойся о наркотиках, Гинсберг. Есть другие способы забалдеть. – Она сунула деньги в сумку. – Вам сказали, что я люблю играть?

Гинсберг покачал головой:

– Нет.

– Обожаю азартные игры. Вы сможете найти мне компанию для игры в покер?

– Нет проблем. – Он с любопытством посмотрел на нее. – Как самочувствие?

Она улыбнулась, и только теперь он увидел, как она была красива.

– Самочувствие отличное.

Герни специально опоздал на пятнадцать минут. Он остановился у входа в столовую членов палаты общин и осмотрел столы, выстроившиеся в ряд вдоль окон. Артур Медоуз выбрал стол в самом углу. Он сидел спиной к залу, опершись подбородком на руку, и не отрываясь смотрел на Темзу. Эдакая скромная знаменитость. Герни пересек зал и опустился на свободный стул рядом.

Медоуз покосился на него, не меняя позы. Он явно нервничал, о чем свидетельствовал холодный пот, проступивший на лбу.

– Вы что, садист? – спросил он. – Или вам не терпится покончить жизнь самоубийством?

Герни взял меню в кожаном переплете и принялся изучать его. Наконец Медоуз повернулся к нему.

– Извините, Артур, вы что-то сказали?

Медоуза охватил приступ ярости вперемешку со страхом. Он говорил сквозь зубы, и его голос слегка дрожал.

– Вы знаете, что за вашу голову назначена цена? – это был риторический вопрос. – Конечно, знаете. Вы также знаете, что станет со мной, если нас увидят вместе? Мы могли встретиться в любом другом месте... где угодно.

Герни осмотрелся по сторонам.

– Мне не хотелось отрывать вас от работы, Артур. Я знаю, как вы заняты. Кроме того, мне нравится здешняя кухня. Здесь отлично кормят. Вино палаты общин лучшее из лучших. И вид из окна прекрасный. Находясь здесь, начинаешь проникаться значимостью этого места. Коридоров власти. Средоточия власти. Законотворчества. Начинаешь ощущать всю остроту и нервозность ваших дискуссий. – Он помолчал. – Неистребимые запахи сортира. – Снова пауза. – Спасибо, что пришли, Артур.

Медоуз злобно посмотрел на него. Герни улыбнулся.

– Это самое безопасное место для нас обоих, – сказал он. – Я буду есть овощной суп с вермишелью и пирог с фаршем из почек.

Медоуз подозвал официанта и сделал заказ. Когда принесли вино, он откинулся на спинку стула, уразумев, что от рискованного разговора ему не уйти.

– Послушайте меня, наконец, Герни, это в последний раз. – Когда он говорил, лицо его судорожно передергивалось, что отличало некоторых представителей высшего английского общества.

Последнее замечание разозлило Герни.

– Насколько я помню, у нас всего вторая встреча, Артур. А первая вам ничего не стоила. Так что это вам придется выслушать меня. – Он приподнял нож и на половину длины переложил его ближе к центру стола, так что теперь он был похож на указатель, темневший на белоснежной поверхности накрахмаленной скатерти угрожающе и обличительно. – Я вычистил за вас помойку, и, надо сказать, запах стоял тошнотворный. Если не ошибаюсь, вас поблизости не было.

Медоуз пытался выдержать пристальный взгляд Герни, но все же отвел глаза и снова посмотрел на медленно текущую свинцовую Темзу.

Несколько лет назад он увлекся девушкой, с которой познакомился на вечеринке. Как большинство членов парламента, рабочую неделю он проводил в Лондоне, а на уик-энд отправлялся в Суффолк навестить жену и детей. Некоторые заводили в городе милашек – это было в духе Артура называть любовниц милашками, к чему все относились как к должному.

Первое время все шло прекрасно. Но потом Джулия стала требовать слишком многого. Он же легкомысленно игнорировал появившиеся тревожные сигналы. Она начала распространять вздорные слухи, звонила ему домой по утрам в воскресенье, и его жена, уже одетая для того чтобы отправиться в церковь, снимала трубку рукой в белой перчатке; оставляла записки в служебных бумагах, которые он обычно брал с собой домой в пятницу вечером; дарила ему галстуки и свитера, вручая их перед самым отправлением поезда. Все это раздражало его, но он с самонадеянной уверенностью объяснял ее поступки тем, что девушка без памяти влюблена в него.

То, что жена узнала о его связи, было не самым страшным. Она не стала угрожать ему и требовать развода, так как не принадлежала к числу женщин, которые могли сами себя обеспечить. Она смирилась с его интрижкой в обмен на его деньги и в надежде сохранить дом и положение в обществе. Он тоже готов был ради приличия поддерживать видимость их счастливого брака. Тревожило только то, что неожиданно жена пристрастилась к спиртному, и он время от времени пытался вразумить ее. Его связь, о которой знали все, по-прежнему продолжалась.

Жена Медоуза становилась все более странной, но поскольку он по большей части дома отсутствовал, то не замечал этого. На протяжении многих лет она чувствовала себя никчемной, незначительной и ненужной, как опавший лист, всячески стремилась привлечь к себе внимание мужа, стать для него главным в жизни. Теперь она не могла смириться с фактом открытого пренебрежения к ней. Кончилось все тем, что она впала в состояние глубокой депрессии и исчезла.

Ей удалось по-настоящему запугать Медоуза. Она оставила записку, полную такой яростной горечи, что у него не оставалось сомнения относительно ее угроз покончить с собой и – это было еще ужаснее – предпринять другие безрассудные действия. В записке сообщалось, что она написала письмо с изложением доказательств его любовной связи, которое собиралась отправить в газеты, телекомпании, премьер-министру, доверенному лицу Медоуза – одним словом, всем, кого Медоуз имел основания бояться. Она достала из стенного шкафа его одежду, ножницами изрезала ее в клочья и вывесила лохмотья на лужайке в виде пугала. На столе рядом с запиской она оставила бутылку джина, опустошенную на две трети. Она сделала все, чтобы отныне Медоуз не смог пренебречь ею.

Медоуз нанял Герни, заключив с ним краткосрочный контракт: