Заколдуй меня - Кертис Джек - Страница 47

— О Боже! — воскликнул Паскью.

Софи застыла на месте со стаканами в руках, устремив взгляд на дверь ванной, а губы раскрылись в беззвучном крике. Она не двинулась с места, пока Паскью перематывал пленку назад, и даже не взглянула на него. Последовала пауза — казалось, он ждет ее разрешения. Она сходила в ванную, разбавила виски водой и, вернувшись, протянула его стакан. Потом, сделав первый глоток, сказала:

— Давай, включай запись. — И села на кровать, чтобы слушать, не встречаясь с ним взглядом.

Оркестр сыграл вальс до конца, и мелодия угасла в последнем ударе тарелок. Затем послышался голос Зено: «Прощай, Софи, ты мертва!» Это был тот же самый голос с хрипотцой, который Паскью слышал в пустом доме, сидя за столом, сервированным на одного.

Зено записал вальс, заранее представляя себе эту сцену: танец, кружение в вихре, удавку, наброшенную ей на шею, и это: «Прощай, Софи, ты мертва!»

А Паскью тем временем сидел бы в ресторане, ожидая. Быть может, относительно Паскью у Зено тоже был план. Возможно, он собирался преподнести еще какой-то сюрприз, прибыв с опозданием, как предупреждал в записке. Он мог потом сидеть вместе с Паскью, есть, пить вино, держа столовые приборы руками, только что оскверненными убийством. «Прощай, Софи, ты мертва!»

Вероятно, он точно рассчитал время. И если бы Паскью не подошел вовремя, она сначала упала бы на колени, потом осела на землю с высунутым языком, напоминающим кусок мяса, а Зено стоял бы на коленях позади нее, затягивая на ее шее удавку, словно веревку на тюке. Она бы почувствовала, как хрустит ее челюсть, как наливаются кровью зрачки. Потом он откатил бы ее тело в сторону и выпрямился, тяжело дыша. Потом — удар в тарелки. А потом: «Прощай, Софи, ты мертва!»

Паскью пришло в голову, что только подлинный артист мог не полениться оставить столь изящное послание, только по-настоящему самовлюбленный человек. А в ушах Софи настойчиво звучало: «Прощай, Софи, ты мертва!»

* * *

Паскью разделся и лег в постель. Какая-то мрачность появилась в его лице, что-то непреклонное. Он сказал:

— Мы можем либо раззадорить его, либо подождать, пока он раззадорит нас, либо уехать. Но если мы уедем, бьюсь об заклад, он пустится вдогонку. А может, и нет.

— Именно так ты хочешь поступить?

— Не знаю. Нет, пожалуй. Нельзя чувствовать себя в безопасности, повернувшись к нему спиной.

Софи стянула джинсы и оставили на полу. За джинсами последовали свитер и майка.

— И чем ты намерен раззадорить его? Ты ведь это собираешься делать?

— В основном тем, что не дам себя никуда заманить. Никаких сервированных столов, никаких встреч. Если мы перестанем играть по его правилам, он начнет действовать более прямолинейно.

Она сняла с себя трусы — наклонившись, высоко поднимая ноги, — с отсутствующим выражением в глазах.

— Что еще?

— Нужно рисковать, я полагаю. Заглядывать в безлюдные места, причем в одиночку. Ввести это в систему.

— В надежде, что он заметит и попытается это использовать?

— Да.

Она легла рядом с ним и тут же закрыла глаза. Возможно, старалась представить себе место, где они с Зено могли бы встретиться, и воображение нарисовало ей какие-то бесплодные, без всякой растительности клочки земли. Она вновь открыла глаза, когда Паскью склонился над ней, стараясь успокоить. Он дотронулся до ее щеки, и Софи встрепенулась, словно от тока, а руки ее пробежались по его телу — почти с яростью.

— Ты что?

Она боролась с ним, стараясь повернуть его, положить на себя.

— Не знаю. — В голосе ее звучал испуг. — Мне захотелось до потери сознания. — Она похотливо развела ноги. — Ради Бога, войди в меня.

Она стала работать бедрами и едва не сбросила его с постели. Потом вскрикнула, будто от ожога, и продолжала двигать бедрами, не останавливаясь, до самого конца.

Она лежала под ним, безвольно раскинув руки и ноги, как будто упала с высоты, потом закинула руки за голову, вцепившись в прутья кровати.

— Еще!.. — простонала она.

Паскью догадался, чем подпитывалось это возбуждение, этот неутолимый голод. Причиной тому были удавка, руки убийцы, его голос на магнитофонной пленке, произносящий ее имя. Наконец она уснула, он видел, как вздымается и опускается ее грудь, как пульсирует у нее в виске, и почувствовал беспокойство, словно муж, заподозривший жену в неверности.

Он выключил свет, но в темноте по коже у него забегали мурашки, тогда он снова щелкнул выключателем и, подняв с пола свитер Софи, обернул его вокруг абажура. Она что-то говорила во сне — будто бредила, и голос ее напоминал звуки какого-то музыкального инструмента. Когда он снова забрался в постель, его обдало исходящим от нее жаром.

Звук открывающихся и закрывающихся дверей лифта доносился до него, словно шум отдаленного дождя. Паскью встал и проверил замок на двери. Он слышал собственное дыхание.

«Паллингз» размещался в здании старой постройки, обращенном фасадом к морю, оно вот уже добрую сотню лет выдерживало порывы ветра. Паскью прислушивался к поскрипыванию балок и урчанию водопроводных труб. Софи была словно работающий вхолостую двигатель — он чувствовал исходившие от нее энергию и жар. Она произнесла: «Еще!» — и потянулась всем телом, приподняв руки и отвернув лицо. Паскью, как и она, почувствовал прилив желания.

Рука ее поднялась, снова упала на простыню, она яростно рванулась куда-то. Паскью дотронулся до ее руки и, уже засыпая, сказал: «Все в порядке...» — и будто провалился.

Когда Паскью проснулся, комната напоминала пещеру; тускло мерцала обернутая лампа. Он почувствовал, что уже поздно и что он замерз. Шум улицы доносился до него. Он раздвинул занавески, и в комнату хлынул дневной свет, светлое море плескалось вдоль пляжа.

Софи ушла. Джинсы ее по-прежнему валялись на полу вместе с нижним бельем, снятым накануне, но она забрала косметику из шкафчика в ванной и зубную щетку из стаканчика, стоявшего над раковиной. Он обратил внимание, что она сдвинула с места магнитофон и достала из него кассету. Словно совершая честный обмен, она оставила пистолет на кофейном столике, рядом с цветами.

Никакой записки не было, но он понимал, что она ушла навсегда.

Глава 23

— Пять тысяч фунтов. Этого не хватит до конца дней, но с такими деньгами ты сможешь как следует развлечься. Возьмешь отпуск. Уедешь куда-нибудь с другом.

Интересно, откуда Энни Роланд позвонила ему? Он подозревал, что прямо из кабинета Хилари. Маленький диктофон был прикреплен к наушнику телефонной трубки с помощью резиновой присоски. Он уселся глубже в кресло, совершенно голый после душа, задрав ноги на письменный стол красного дерева. Служащий принес фрукты на завтрак, и сейчас Эллвуд очищал от кожуры половинку персика. Он катал по губам сочное полушарие, ожидая ответа Энни. «Как ни тяни время, — думал он, — а рано или поздно ты все равно это сделаешь».

— Почему именно пять тысяч?

— Ну, а во сколько ты это оценишь? — спросил Эллвуд. — Дело не в деньгах — а в том, согласна ли ты. Убила бы ты кого-нибудь за эти деньги? А другие делают это за гроши. Потому что хотят. Понимаешь? И ты тоже. Сделаешь это или нет. Но раз звонишь, значит, сделаешь. Теперь вопрос лишь в цене. Все очень просто. Будь на твоем месте кто-то другой, я заплатил бы пять кусков. Любому заплатил бы столько. Это сегодняшняя цена — рыночная цена, понимаешь? Если бы ты добывала информацию для нашего департамента, я включил бы в смету расходов пять тысяч и Хилари Тодд подписал бы ее.

Он ощущал необычайный подъем сил. Так бывало всегда, если дела шли удачно. Сок персика капал с ладони на грудь, а потом на живот.

— Ну, если тебе известна цена, — сказала Энни, — значит, ты должен знать и все остальное. — Она имела в виду, что платить он должен банкнотами разных серий, не новыми, среднего достоинства.