Заколдуй меня - Кертис Джек - Страница 58

— Их писал человек, знающий обо всем.

— Господи, да кто угодно может знать!

— А ты кому-нибудь рассказывал?

Сингер покачал головой.

— Нет. — Потом добавил: — Это не я:

«Теперь я и сам это вижу», — подумал Паскью.

Он сообщил Сингеру лишь то, что считал необходимым, не упомянув о смерти Ника и об исчезновении Марианны. Ничего не сказал про Софи и про Зено.

— Ну, а теперь расскажи про себя, — предложил он.

— Я кое-кому задолжал.

— И большую сумму? — Паскью не стал спрашивать, кому именно он задолжал, но догадывался, что терпение у кредиторов на исходе.

Сингер ухмыльнулся, словно передавая какую-то занятную сплетню.

— Более четверти миллиона.

— Они ищут тебя.

Улыбка не исчезла с лица Сингера.

— Ну, я все равно уже покойник. В этом нет никаких сомнений — я мертв. Ты разговариваешь с покойником.

Кто-то вошел в номер 214. Они слышали, как хлопнула дверь. Мужчина разговаривал мягким басом, и нельзя было разобрать слов. Другой голос, повыше, принадлежал женщине, из-за стены каждое ее слово доносилось отчетливо". «Послушай, ты дотронешься до этого руками, когда покажешь денежки». Она умудрилась произнести это одновременно кокетливо и по-деловому. Но в голосе таилась глубокая ненависть.

— И что ты собираешься делать? — Паскью вдруг поймал себя на том, что разговаривает шепотом.

Сингер усмехнулся.

— Вряд ли они сейчас подслушивают нас, — но тоже понизил голос. — Я веду анонимный образ жизни. Среди безликих людей. И, согласно теории, сам стал безликим.

В комнате 214 заскрипела кровать — словно дыба. Рокочущий, низкий голос приказывал: «Сделай вот так. А теперь вот это». — И так без конца.

— И насколько у тебя хватит денег?

— Примерно на три месяца. Я делал ставки на скачках. Там можно выиграть иногда.

— Но в основном там проигрывают, — отметил Паскью. — И ты проиграл двести пятьдесят тысяч фунтов, а то и больше.

— Я подожду еще с месяц здесь или в другом месте — не знаю. А потом постараюсь добраться до Франции. Передвижение — главная сложность. И паспорт. Паспорт возвращает человеку имя. Жить без имени — вот в чем хитрость. Нужно стать кем-то другим, совсем новым человеком.

"А вот так тебе нравится? — спросил женский голос. — Ты так хотел?"

— Как это случилось? — спросил Паскью. Он вдруг вспомнил квартиру Сингера, когда они с Софи зашли туда: вешалки, разбросанные по кровати, полумрак, спертый воздух.

— Так, как это обычно случается, — ответил Сингер. — Угодить в подобный переплет проще простого. Я занял немного денег и выиграл. Поставил побольше — и опять выиграл. Что это означало? Ясно как Божий день — я попал в полосу везения. Нащупал золотую жилу. Я снова занял денег. На этот раз не сработало. Но наметилась тенденция — мне должно было повезти. И снова долги — я начал проигрывать. Но это не могло продолжаться долго — я ведь нашел свою удачу.

И я занял еще, потом еще. И однажды утром проснулся, имея двадцать тысяч долга. Да, тенденция, безусловно, просматривалась, но все дело в том, что я ее неправильно истолковал.

Из-за стены послышалось: «Ты этого хочешь?» Потом мужской голос что-то пророкотал в ответ. "Ладно, — согласилась она и рассмеялась. — Только вход — платный".

— Есть такой способ у игроков — клин клином вышибать. Это называется поставить на кон свои долги.

— И ты это сделал?

— Да, это сделал. Двадцать штук включали в себя долги и набежавшие по ним проценты. — Сингер рассмеялся. — Бог оказался немилостив ко мне, и я спустил все. А потом поступил вполне логично с точки зрения азартного игрока — решил вернуть одни деньги с помощью других. Я занял деньги под залог имущества и страховочного полиса. К тому времени мой долг уже приближался к пятидесяти тысячам. И осталось единственное место, куда я мог пойти. — Сингер пожал плечами. — Вернее, несколько таких мест: Сохо, Чайнатаун... — Он засмеялся. — Мэйфер. В одном месте ведь не наберешь четверть миллиона.

"Ой, больно! — вскрикнула женщина. — Да больно же, Господи!"

Мужчина, казалось, не слышал ее, осыпая проклятьями. Это было крещендо, в котором ненависть и страх вдруг выплескиваются наружу. Следы крови на лице у Сингера подсохли, превратив его в маленькую карту боли. Он сидел на кровати, отвернувшись, несчастный, похожий на беженца.

— Ты не мог бы одолжить мне денег, Сэм?

Паскью отдал ему почти все, что захватил с собой, и тот взял не глядя.

— Лори, — задумчиво произнес он. — Господи, кто же мог написать тебе про Лори?

— Тот, кому не дает покоя прошлое, — ответил Паскью. Потом, вспомнив предположение Сингера относительно шантажа, добавил: — Тот, кто нуждается в деньгах.

— Мне нужны деньги, — возразил Чарли. — Но это не я.

— Да, знаю. Теперь убедился в этом.

Проворный Чарли, легкий на подъем. Скрытный, быстрый и ловкий. Таким он когда-то был... А теперь лицо стало оплывшим, круглым, как мяч, животик свисает. Паскью подумал о Софи, но ревности не ощутил. Скорее, грусть.

Женщина за стеной вскрикнула от боли и ярости. Потом наступила тишина — долгая и пугающая.

Паскью в последний раз оглядел комнату и сказал на прощание:

— Всех благ тебе, Чарли.

— Лори... — Сингер произнес это имя так, словно оно было окутано некоей тайной. — Я вообще забыл о ее существовании.

Паскью умел отличать искусное вранье от неумелого.

— Да, конечно... — согласился он.

"Тебе понравилось, милый? — спрашивала женщина. В ее голосе звучала напряженность. — Тогда расскажи своим друзьям, ладно?"

* * *

В парке горели огни. Казалось, будто идешь в сплошной темноте — и вдруг видишь костер, разведенный на привале, или сигнальные огни, или огни, по которым можно отыскать какие-то затерянные племена. Пламя отбрасывало красно-золотистые отблески на оконное стекло в квартире Паскью. Он смотрел в окно, не стараясь фокусировать взгляд, пока не появилось ощущение, что костер горит у него в комнате, а его отражение проскользнуло сквозь стекло и бродит, словно призрак по парку. Ноющая боль не унималась в том месте, где Чарли ударил его кулаком, и Паскью попивал виски, чтобы приглушить ее. Он набрал номер Софи и услышал ее голос, зачитывающий короткое обращение, которое обычно записывают на автоответчик, подлил себе виски и вернулся к окну.

— Господи, до чего же я устал... — Его качнуло от приступа головокружения, усталость электрическим разрядом пробежала по телу. Он заснул прямо там, где стоял, не выпуская из рук стакана, прижавшись лбом к оконному стеклу. Он дышал на стекло, и на прозрачной поверхности то появлялось, то исчезало запотевшее пятнышко.

Отражение далекого пламени прыгало по одной из его бровей.

Он проснулся лишь утром, так и не вспомнив, в какой момент его настиг сон. Он лежал в кровати, полностью одетый, чувствуя, как похмелье скручивает его в бараний рог. Он поднялся, беззлобно поругивая себя, покачиваясь из стороны в сторону. Болезненное ощущение ушло из груди, остались лишь хрипы и расцветший пышным цветом синяк. Но к горлу то и дело подступали взболтанные в желудке остатки алкоголя, перемешанные с желчью. В холодильнике покоились останки продуктов, скончавшихся от старости. Паскью попытался выбрать среди них что-то съедобное, но так ничего и не нашел. В кухонном шкафчике обнаружил банку тушенки и разогрел ее, вывалив на сковородку. Потом поглощал ее с бисквитами, низко склонившись над тарелкой, и прикончил довольно быстро — рука с вилкой взметалась в воздух так часто, словно старалась нокаутировать охвативший его недуг.

Приготовив кофе, он разыскал лист бумаги, который ему дал Роксборо, и набрал записанный на нем телефонный номер. Длинные гудки, гудки... Он уже хотел было повесить трубку, как вдруг услышал мужской голос — невнятный и какой-то встревоженный.