Заколдуй меня - Кертис Джек - Страница 64

— Тебе показалось, что все произошло внезапно? — спроеила Ка-рен. — Мне тоже. Я ушла на встречу с одним человеком и была уже на пути домой, когда осознала, что не хочу возвращаться. И сказала себе — хватит. Я повернула в другую сторону и так и не попала домой. Вот почему я не взяла с собой никаких вещей.

— "Сказала себе — хватит"! — Паскью глотнул виски, и в голове у него все поплыло...

— Хватит пустоты, — продолжала Карен. — Пустота — вот, видимо, от чего я прежде всего хотела избавиться.

Ключ к разгадке пока не нашелся.

— Но почему именно в Италию? — спросил Паскью. — Не понимаю, что тебя туда влекло?

— Думаешь, климат?

— Климат, вино, картинные галереи, ну не знаю, что еще. В этой истории все удивительно.

— Меня увез туда итальянец.

Паскью медленно отвинтил колпачок на бутылке виски и подлил в стакан — чуть-чуть, лишь бы чем-то себя занять.

Карен улыбнулась и вскинула брови.

— Забудь об этом.

Помолчав, он сказал:

— Ты меня удивляешь...

Этому воспоминанию было всего две минуты, но он чувствовал, как толща прожитых лет расступается перед ним, чтобы перенести его в тот момент, когда Карен произнесла: «Я ушла на встречу с одним человеком. И уже была на пути домой...» Вот здесь-то и крылся ключ к разгадке.

— И как его зовут? — Он задал Карен тот же вопрос, с которого она начала разговор, войдя в квартиру, с той лишь разницей, что ее это на самом деле нисколько не интересовало.

— Как его зовут? Где мы познакомились? Как долго это у нас продолжалось? Все это вопросы десятилетней давности, Сэм. Я полюбила его и разлюбила тебя. Просто интересно — даже поразительно, что у тебя никогда не возникало ни малейшего подозрения. — Она выпила виски залпом с таким видом, словно собралась уходить. — Поразительный эгоцентризм.

— Ты считаешь?

— Эгоцентризм и безразличие — две стороны одной медали. — Она продолжала: — Его зовут Эдуардо. — Теперь уже не имело никакого значения, знает он это или нет.

— И ты продолжаешь жить там?

— Да. Мы несколько раз переезжали, но все время оставались в одном и том же районе. Теперь живем в окрестностях Перуджии. У нас своя ферма, есть даже небольшой виноградник.

Паскью закрыл глаза, стараясь представить себе эту картину. Холмы под синим небом, террасы с виноградниками, дом, сложенный из бледного камня, крытый большими терракотовыми черепицами. На террасе Карен с Эдуардо потягивают вино, нежась в последних лучах заходящего солнца.

— Звучит идиллически, — отметил он.

— Такая жизнь нас вполне устраивает. — Она произнесла это подчеркнуто скромно.

Паскью хотел сказать: «Я был в отчаянии, в ужасе! Хотел, чтобы ты вернулась, не знал, где ты находишься. Но никаких решительных шагов не предпринимал. Побывал в Аргентине, сидел там в тюремной камере, ожидая, пока появятся палачи и начнут меня пытать». Но ничего этого он не сказал, понимая, что не о нем сейчас идет речь. Что он ее совершенно не интересует.

— Итак, Карен... — Он улыбнулся ей, словно старой знакомой, случайно замеченной в толпе. — Думаю, ты предприняла это путешествие не для того, чтобы извиниться.

— Мы решили пожениться, — объяснила она. — И я приехала просить у тебя развода. Мне не хотелось сообщать об этом в письме или по телефону.

— Почему бы и нет? — Ты ушла от меня не попрощавшись, и с тех пор мы ни разу не встретились.

— Да, это правда, — сказала Карен. — Но все дело в том, что теперь это не имеет для меня никакого значения. Сначала я была зла на тебя, потом стала жить другой жизнью. Меня занимали другие мысли, другие люди. Но прошлое постоянно оставалось со мной, как шепот в комнате, наполненной другими голосами.

— А теперь это прошло?

— Да, теперь этого нет, — подтвердила она.

Наступило тягостное молчание. Десять лет назад Паскью ходил по дому, заглядывая в каждую комнату, сначала с недоумением, потом охваченный беспокойством, стараясь отыскать хоть что-то, объясняющее ее исчезновение. Этот момент вновь всплыл у него в памяти, отчетливо, со всеми запахами и звуками: концерт для виолончели, разносившийся по всему дому, острый аромат устриц, замоченных в уксусе, стук дверей, которые он открывал и закрывал, стараясь найти разгадку.

— Дверь была открыта... — Софи оглядела их по очереди. — А я думала, этот район далеко не безопасный.

Паскью промямлил:

— Я не... — Потом: — А как?.. — И: — Она...

— Я догадываюсь, кто она, и поэтому ухожу. Ведь вам есть что сказать друг другу.

— Не так уж много, — возразила Карен.

— Гораздо больше, чем я хочу услышать.

— Ради Бога, не уходи! — попросил Паскью. Он понимал сейчас лишь одно — что теряет ее.

Прежде чем закрыть дверь, Софи спросила:

— А что же мне, по-твоему, остаться и давать полезные советы?

Карен развела руками:

— Мне очень жаль, Сэм. Я некстати. Но откуда мне было знать?..

— По поводу развода обратись к Джорджу Роксборо. Думаю, обойдется без осложнений — ведь развод по взаимному согласию.

— И денег понадобится немного, — добавила она. — Мы не будем подавать в суд на раздел имущества.

Он кивнул:

— Вот и хорошо. — Потом спросил: — Ну и как ты?.. Как тебе живется?

— Как живется?

— Да.

— Дом у нас замечательный, хоть и осыпается по кусочкам. Он ведь очень старый. Но крыша надежная, летом жарко, а зимой топим дровами камины. Сезоны у нас там совпадают со сроками сборов винограда. Наш виноградник совсем маленький. Вино только для себя, все традиционные праздники мы соблюдаем. Друзья помогают собирать урожай и давить ягоду. Я живу с мужчиной, которого люблю. Денег, в общем, хватает. — Она рассказывала не по порядку, перескакивая с одного на другое, но Паскью чувствовал, что это не все, что кое-что она приберегла напоследок. — Иногда я преподаю английский, раз в неделю хожу на рынок, издаю журнал, что-то вроде ежегодника — там фиксируются сезонные изменения. Мне очень жаль, Сэм, я понимаю, что либо поторопилась, либо опоздала со всем этим, но для нас с Эдуардо время самое подходящее. Что еще? — Она словно шла по списку и теперь добралась до конца. — Жизнь течет неторопливо; я успеваю запечатлеть в сознании каждый момент, и это мне нравится. У нас двое детей, две дочери — одной семь лет, другой четыре.

Паскью долго к как-то неестественно громко смеялся. Потом произнес:

— Ну что же! Я спросил тебя, как живешь. Ты мне все рассказала.

Уходя, Карен повторила:

— Мне очень жаль...

Но прозвучало это, будто в первый раз.

Паскью выпил еще немного, потом еще, подумал о домике в Тоскане, о здоровом образе жизни. И внезапно пожалел, буквально пришел в отчаяние от того, что не спросил у Карен имена ее дочерей. Усталость подступала потрескивающими где-то в затылке электрическими разрядами. Он подумал: «Я знаю, что такое сон как средство самозащиты». И уснул.

Софи всегда появлялась в тот момент, когда он бывал в расслабленном состоянии. Паскью почувствовал, как кто-то взял у него стакан, и, открыв глаза, увидел на кухне Софи.

— Я говорила тебе, что это небезопасно. Тут недалеко есть пивнушка. Из нее я наблюдала за твоим парадным. Должна сказать тебе, Паскью, что живешь ты в гиблой зоне. Ты знаешь об этом? Совершенно гиблой. Я выпила всего три рюмки какой-то жуткой дряни, напоминающей мочу, которую там выдают за вино, и за это время успела выслушать по меньшей мере двадцать различных предложений: заняться сексом с мужчиной, с лесбиянкой, извращенными видами секса, сексом втроем, вчетвером, участвовать в оргиях, фотографироваться, сняться на видеопленку. — Она вернулась из кухни и остановилась возле него. — Я зареклась туда ходить. Тебе придется переехать.

— Она просит развода, — сказал он.

— По-хорошему?

Паскью рассмеялся. От охватившей его слабости смех получился каким-то визгливым.