Ябеда - Хайес Саманта - Страница 21

— Почти ничего. Выражение «голодный художник» не на пустом месте родилось. Я подрабатываю по мелочам: колю дрова, разношу газеты, в барах посуду мою. Ничем не брезгую, лишь бы на хлеб хватало.

— Держу пари, отец не устает тебя корить. Учитывая, что он твою учебу на инженера оплачивал. — Нина тоже откусила хлеб, слизнула с губ крошки.

— Некому корить. Он умер.

И тотчас связь между ними окрепла. В ответ на его слова в сердце Нины родилось теплое чувство, которое подхватило их обоих и понесло дальше — к любви, к женитьбе, к семье. В будущее.

Они сидели на пестрой траве, пили вино из горлышка, отламывали ломти хлеба и сыра; колени ненароком задевали колени, пальцы касались пальцев, передавая бутылку, сплетались мысли по мере того, как они больше узнавали друг о друге, — Мик не таясь сыпал историями из своего прошлого, Нина же рассказывала о себе опасливо, словно укладывала яйца в корзинку.

— У тебя такой вид, будто ты привидение увидела. — От Мика пахло краской и скипидаром. Он вытирал руки тряпкой в пятнах масла — только что вернулся из мастерской. — Что с тобой?

Нина сжала телефон до боли в пальцах. Булочная «Клер». Это должен был быть «прямой провод», «кнопка выброса», «страховочная сетка».

— Ничего, все в порядке. — Голос прозвенел натянутой струной.

Жестокая правда в том, что минуло двадцать лет. Люди переезжают, умирают, переходят на другую работу. Да и телефонные номера уже не раз поменялись с тех пор, как давным-давно ей дали этот номер. А она-то как последняя дура таскала его повсюду, словно спасательный жилет, которым всегда может воспользоваться. Если брала другую сумку, первым делом перекладывала записную книжку. Сам по себе номер был не столь существен — спокойствие давало то, что он собой олицетворял.

— Ты кому звонила? — Мик налил в чайник воды. — Умираю хочу кофе! У меня сегодня с утра не ладится. А теперь еще и белая краска вся вышла, придется в художественный салон ехать.

— Нет!

Ни за что она сейчас не останется без его поддержки.

— Но мне необходима белая краска.

— А через Интернет нельзя заказать? — Засовывая книжку обратно в сумку, она отметила, что руки дрожат.

— Доставят дня через два, не раньше, а мне надо закончить работу. — Мик засыпал в кружку кофейные гранулы. — Дело наконец-то пошло, я не могу все запороть.

Он определенно доволен новым контрактом. Однако у этой медали была оборотная сторона, и Нина ее прекрасно видела.

— Пожалуйста… я тебя прошу, не уезжай! Или давай все вместе. Джози придет — где-нибудь пообедаем. — Она обвила пальцами его запястье. — Пожалуйста!

— Какая муха тебя укусила? Я думал, у тебя сегодня куча писанины, и Джози что за радость таскаться за нами, она захочет пойти к подружкам.

— Ты не понимаешь. — Кровь отхлынула от лица, Нина была на грани обморока. — Не хочу я сегодня оставаться одна!

Время вдруг повернуло вспять — они снова сидели там, на траве, и вечернее солнце кутало их плечи. На повороте ущелья тень от моста тонкими чертежными линиями ложилась на мутную воду далеко внизу, и теплый сыр таял у них во рту. Ни мысли, ни намека на мысль о Джози. Занимал Нину только один вопрос: поцелует ли ее Мик при расставании.

Все было так просто, так неизведанно, и они — первооткрыватели. За несколько следующих недель они стали по-настоящему близкими людьми, на что Нина и надеяться не могла. Он и она: умный, загадочный, порой мрачноватый, гениальный художник и молоденькая, наивная и не всегда уверенная в себе гримерша.

Как давно это было, целую жизнь тому назад.

— Ты и не заметишь, как я вернусь, еще пару часов поработаю, а потом… Знаешь что? Пообедаем вдвоем, на природе. Хлеб, сыр, вино…

Мик обнял Нину, прижал ее лицо к своей груди. Оба понимали, что он имеет в виду, как символична эта простая трапеза.

— Я туда и обратно, а ты пока дозванивайся, куда хотела. — Забыв про свой кофе, он уже тянулся за ключами от машины. — Двадцать минут — и я дома.

Если бы двадцать минут… Нередко Мик, забыв обо всем, пропадал в салоне часами — болтал с хозяином, не спеша, со вкусом выбирал кисти, пробовал на ощупь холсты, перебирал разные сорта бумаги и угольных карандашей, огрызки и обломки которых валялись потом по всей мастерской.

— Ладно, — неохотно сдалась Нина. Дальше настаивать было невозможно, и без того выставила себя истеричкой. — Только не задерживайся, пожалуйста.

Ничего не случится, пока Мика не будет. Надо только запереться на все замки и прикинуть, как связаться с единственным человеком на свете, который может дать дельный совет.

Мик выехал со двора. В считанные секунды дверь была заперта, окна закрыты, оконные запоры проверены и перепроверены. Сегодня никто больше не вломится.

Глава 18

Девочка обнажена. Лунный свет омывает юную кожу, окутывает покровом невинности и все же высвечивает каждый сантиметр ее тела. Тугие мышцы, мягкие холмики груди, тонкие и длинные руки и ноги, паутина струящихся по спине волос — мне видно все. Она танцует там, под деревом, под сенью его ветвей. Танцует не останавливаясь, словно так и будет вечно танцевать. Для него.

Я шла за ними. Какой-то звук разбудил меня. Была глубокая ночь, я подняла голову, живо села в кровати и сразу почувствовала: это она снова идет ко мне, крадется на цыпочках по коридору, вот сейчас постучит в дверь, бросится на одеяло, разрыдается, выскажет все, что у нее на душе. После той ночи, когда она вытащила меня из ванны, Кэти Фенуик еще несколько раз приходила ко мне. Имен, однако, не называла. С девочкой определенно было неладно, и мысли о ней отвлекали меня от собственных невзгод.

— Стой! — Приглушенная команда за дверью остановила девочку.

— Кто здесь? — испуганно взвизгнула Кэти. Кто-то проследил за ней.

Я выбралась из кровати и, прижав ухо к двери, услышала два голоса, один — Кэти, другой — мужской. Я застыла. Сейчас даже вдох выдал бы мое присутствие.

— Оставьте меня в покое. — Девичий голос был глух от слез.

— Кэти, это просто смешно, — сказал мужчина. — Давай поговорим.

Ее ответный всхлип прозвучал как стон попавшего в ловушку животного, которому уже не убежать от хищника. Опять слова, которых я не разобрала, плач, приглушенные звуки, скрип половиц под ногами, удаляющийся шепот. И все стихло.

Я схватила халат, сунула ноги в тапочки, отперла дверь и глянула на часы: двадцать пять минут четвертого. «Мне не спалось», «захотелось пить», «я услышала чьи-то голоса» — в голове крутились разные предлоги на случай, если застукают.

Что вело меня — запах страсти? Что направило мои шаги в цокольный этаж — следы, оставленные похотью, шлейф запретной любви? Двери нараспашку, обрывки слов… Я выскользнула из подвала. Потянуло свежим ночным воздухом, промытым, готовым к началу нового дня. Небрежно оставленная открытой дверь на улицу указывала, куда они пошли. Поплотнее запахнув халат, я нырнула в низкую готическую арку, выбралась по ступенькам наружу и успела заметить пару, тут же скрывшуюся за кустами.

Когда я вышла на опушку сосновой рощицы, когда, прислонившись к стволу, перевела дух, когда глаза привыкли к темноте, я увидела наготу Кэти и разглядела ее спутника. Опухшие темные глаза, остановившийся взгляд: Эдам Кингсли.

Кэти медленно кружится в танце, слезы льются по ее лицу.

— Вы этого хотели от меня?

Я зажимаю ладонью рот, сердце отбивает миллион безумных ударов в минуту. Этого не может быть! К горлу подступает то ли крик, то ли тошнота. Согнувшись пополам, я отступаю. «Ночь, темнота, — гудит у меня в голове. — И в ночном лесу плачет обнаженная девочка».

— Нет, Кэти. Ты не понимаешь.

Голоса Эдама не узнать, обстоятельства его преобразили. Непростые обстоятельства — ученица исполняет для своего учителя эротический танец в лунном свете. Эдам медленно вынимает руки из карманов куртки. Я смотрю не дыша, сердце отбивает собственный танец; я смотрю, как он начинает раздеваться.