Домино - Кинг Росс - Страница 100

Итак, мой Ганимед, я должен заключить, что его история интересует вас больше, чем моя? Что вы попали в ее сети, а не в мои? Неважно. Я не обижаюсь. Поскольку, наверное, историй не две, а одна.

Хотя, понятное дело, вернулся я с Сент-Джайлз очень поздно, на следующее утро меня ни свет ни заря пробудил скрип Самсона и Далилы, а равно и голоса ломовых извозчиков, которые погоняли вдоль Хеймаркет своих цокающих копытами кляч; к тому же в подставленные мною сосуды ручьями текла вода, в несколько меньшем количестве попадая на пол. Иными словами, я был пробужден тем же способом, что и сотни раз прежде.

Такое ординарное начало нового дня казалось мне невозможным: в то хмурое лондонское утро, среди грубых повседневных шумов я чувствовал себя так, словно в предыдущие часы — то есть в спальне миледи — под нами воздвиглись спины черных жеребцов, которые понесли нас через широкие зеленые луга; словно бы я порхал в небе и трогал неприступные горные пики, кольца и луны неоткрытых планет, острые кончики морозных звезд. Несколькими днями позднее, когда у меня появилось время подумать, я вновь поразился заурядному началу этого утра, поскольку тот день выдался еще более богатым на приключения, чем предыдущий.

Опуская ноги на пол (как обычно, холодный) и разводя огонь в камине, куда со всегдашней предусмотрительностью положил накануне несколько кусков угля, я думал, не предстанет ли передо мной, когда я гляну в зеркало, совершенно иной человек. Мой отец утверждал в «Совершенном физиогномисте», что наша оболочка, внешний человек, будучи отлитой по образцу внутреннего человека, меняется вместе с последним; того же, в свою очередь, преобразует наш опыт. Мои глаза, губы, нос — не примут ли они иную форму после вчерашнего вечера, с его новым опытом? Может, их привычные очертания и размеры изменились так разительно, что, когда я сяду за стол с чайником и полупенсовыми булочками и примусь за завтрак, Шарпы тоже меня не узнают и будут с удивлением взирать на затесавшегося в их ряды незнакомца.

Увы, незнакомца прыщеватого и всклокоченного. Взглянув чуть позже в зеркало, я в самом деле был удивлен, причем неприятно, видом косившегося на меня оттуда Джорджа Котли, ибо за ночь чудес и превращений на самом кончике моего носа вскочил прыщ размером с добрую горошину (оттого, возможно, что я закусывал вино шоколадом); углы губ изъязвились (о причинах оставалось только гадать), а короткие каштановые волосы торчали во все стороны, отвергая как законы тяготения, так и действие расчески, пока я спешно не нахлобучил на них свой не очень подходивший по размерам парик.

— О, я недостоин твоей красоты, — шепнул я «Даме при свете свечи», целуя ее пахнувшие маслом и скипидаром губы. Вечером я надеялся припасть губами к оригиналу, поскольку мне предстояло вновь встретиться с леди Боклер, на этот раз на маскараде в Королевском театре. Моя радость от этой перспективы не переходила в восторг лишь потому, что она опять отказалась открыть, какой на ней будет костюм.

Я оделся и поковылял вниз по лестнице, чтобы в компании Шарпов позавтракать творогом с сывороткой. Шарпы отнюдь не увидели во мне загадочного незнакомца; самые младшие и крикливые из них, напротив, с неприятной фамильярностью стали карабкаться мне на колени, щипать меня за нос, кормить со своих ложек или самим кормиться творогом с моей тарелки.

Во все время завтрака Джеремая не сводил с меня широко открытых глаз, а за ним, с некоторой суровостью, наблюдали мистер и миссис Шарп. Иногда они переводили взгляд на меня, но выражение их лиц от этого не менялось. Я никак не мог понять, в чем дело. Только когда я вышел из-за стола и вернулся к себе, слегка взволнованный Сэмюел (который последовал за мною по лестнице, а потом постучал в дверь) рассказал, что вчера утром Джеремаю застигла миссис Шарп, когда он клал на место пистолеты мистера Шарпа. Это открытие так испугало ее и огорчило, что на Джеремаю были возложены дополнительные обязанности в лавке, а в вольностях и преимуществах отказано на неопределенное время. Судя по их обличительным взглядам за столом, мистер и миссис Шарп подозревали, что я замешан в этом деле, но, по словам Сэмюэла, Джеремая «держал язык на замке» и не дал против меня показаний.

Сэмюел, судя по всему, рассчитывал на мое вмешательство; он надеялся, я поручусь перед родителями, что Джеремая не готовит себя, как опасалась миссис Шарп, к карьере разбойника или взломщика. Главным образом, чтобы он быстрее удалился, я неопределенно пообещал сказать в защиту Джеремаи слово-другое. Но на деле я, вместо того чтобы исполнить обещание, уже через десять минут вышел из дома на холодный воздух. Джеремая больше не обременял меня своим присутствием, не приходилось ускользать от него хитростью, и так мне было лучше. Я шагал вперед, в будущее, а Шарпов считал частью прошлого.

— До свиданья, Джеремая, — пробормотал я голосом, в котором не слышалось ничего, кроме холодной безжалостности, ранее мне не свойственной.

— До свиданья, мистер Котли, — отвечал он печально, словно я отбывал не на Сент-Мартинз-лейн, а во Фробишер-Бей или на Тимбукту, обрекая его вечно подметать с пола рассыпанную пудру и обрезки волос.

И когда за мной со скрипом закрылась дверь и лавка выдохнула мне в спину теплый, пахнувший пудрой воздух, я подумал, что, как бы то ни было, я этим утром все же сделался другим человеком.

Да, я шагал в будущее, и моей первой остановкой на этом пути, как я уже говорил, должна была стать Сент-Мартинз-лейн.

На этой улице располагалась, само собой, лавка мистера Миддлтона, но я направлялся не туда, вернее, первоначально направлялся, поскольку, минуя это заведение, я вспомнил, что мне нужен скипидар, и зашел внутрь приобрести баночку. Основной же моей целью была совсем другая лавка: прежде я много раз проходил мимо нее утром, провожая ее торопливых клиентов лукаво-понимающей улыбкой, не без примеси странной зависти. Поскольку это заведение над аптекой в невзрачном приземистом домишке удовлетворяло потребности и тех, кто искал любви, и тех, кто, ее найдя, желал защитить (или вылечить) себя от ее разнообразных печальных последствий.

Два месяца назад я наведался сюда с Топпи (он недостаточно залечил в Лиссабоне свою болезнь, и его уговорили здесь приобрести курс «Едкой ртути Ван Свитена») и не удивился тому, что застал за порогом. Предметы, ради которых я явился, помещались около стола клерка. Мне было известно точно, где их искать, поскольку в предыдущий раз Топпи приобрел дополнительно три штуки, дабы, как он сказал, «отрезать путь синьоре Гонорее», однако я не мог не помедлить минутку и не обозреть плотно заставленные полки. Едкая медь, предназначенная, судя по этикетке, «для лечения итальянской оспы», соседствовала с множеством других бутылочек и пузырьков, содержимое которых, согласно надписям, обеспечивало самое эффективное лечение «всех тягостных венерических недугов», в том числе (как хвастливо сообщала этикетка) «гонореи более упорной, чем та, какой можно заразиться от женщин». Рядом с ними выстроились разнообразные пилюли и порошки, рекомендованные как средства от затрудненного мочеиспускания и чесотки, избыточных ночных поллюций, расслабленности члена и ее редкой, однако еще более неприятной противоположности — приапизма, а также других странных хвороб, исключительно мужских. Тем временем леди (их в лавке собралось несколько) могли выбирать между множеством лекарств против бесплодия, любовной холодности, бледной немочи, амурного зуда и, разумеется, «всяческих видов сифилиса», а также им предлагался любопытный французский товарец — «Bijoux Indiscrets»[140], описанный как изобретение, призванное «развлекать одиноких дам».

В другие товары мне всматриваться не захотелось, потому что они — в особенности оттиски гравюр из недавнего издания одного, очевидно непристойного, труда под заглавием «Мемуары жрицы любви» — самым неприятным образом напомнили мне последний вечер с сэром Эндимионом в таверне «Резной балкон». От иных мой ум просто пришел в смятение: «Трактат об использовании порки в сношениях между полами» Дж. X. Мейбома, «Пятнадцать казней девических» Джеймса Рида, скабрезные «Мемуары жрицы любви» — вот всего лишь несколько томов этой сомнительной библиотеки. Наконец, на стенах висели плетки для верховой езды с костяными рукоятками, а также орудие, в котором я предположил новый вид крикетной биты, — безобидный спортивный инвентарь, казавшийся неуместным в подобном окружении.

140

Нескромные драгоценности (фр. ).