Домино - Кинг Росс - Страница 61

61

— Старье теряет всякую ценность, — негромко изрек лорд У***, когда Тристано с недоумением спросил о причинах виденного им безумия. — Их деньги, — добавил он, — для них точно так же ничего не стоят, как если бы на этих листках красовались стишки или песенки.

Это было пророчеством о том, что случится и в Англии, хотя тогда ничего подобного никому и в голову бы не пришло.

Днем позже, в Версале, они смотрели, как другой король — на сей раз не мертвец, а французский юноша — прилюдно обедает жареной ягниной. Лорд У***, столь же свободно владевший французским языком, что и итальянским, в кругу придворных непринужденно толковал о политике и философии, а попутно за игрой в карты спустил еще пять тысяч ливров. Его утешила графиня, с которой он познакомился на ridotto в Венеции. Как и французские дамы, графиня накладывала на лицо, шею и плечи fard[106] или белый свинец, а затем испещряла щеки — или, вернее, всю поверхность лица от глаз до подбородка — ярко-красными пятнами. Ее вид напомнил Тристано ледник в Савойе, обрызганный кровью горного зайца, которого лорд У*** забавы ради подстрелил из пистолета. Однако же без такой чудовищной маски, пояснил англичанин, дамы ко двору не допускаются.

Утром они посетили магазины на Pont аи Change[107]. В этих заведениях лорд У*** потратил еще большие суммы, избавив кошелек от запаса золотых луидоров. Здесь он приобрел женские шляпки без полей с плоским донышком, украшенные перьями головные уборы, золотые кирасы, перчатки с вышивкой, корпусы для часов, коробочки для мушек, necessaries[108], духи, чулки, шарфы и тонкие, как паутина, ювелирные изделия — кольца и браслеты всевозможных размеров. Все это предназначалось для леди У***, которая, подобно верной Пенелопе, терпеливо ожидала возвращения странника. Сам лорд, казалось, в предвкушении этого дня также запасся величайшим терпением, причины которого оставались для Тристано загадкой: миниатюра, которую он заметил среди разбросанных ярких безделушек лорда, представляла внешность его супруги в самом выгодном свете; более того, один из слуг доверительным шепотом, мешая чувства зависти и изумления, отозвался о леди У*** как о поистине первой красавице Альбиона.

Спустя три дня путешественники достигли Кале. Пакетбот до Дувра отправлялся в плавание в девять часов утра. Когда они добрались туда почтовым дилижансом из Амьена (дорога шла по берегу, вдоль basse ville[109]), море за зданием таможни было серым и неспокойным, волны окаймлялись белыми серпами пены. Под холодным дождем близ Шантийи двумя днями ранее Тристано подхватил свирепый кашель, сопровождавшийся лихорадкой. У него разболелось горло. Ночью, в auberges, ему мерещилось, будто его душат руки графа в перчатках. Трижды за ночь он пробуждался со стоном, охваченный болью и страхом. Из соседней каюты раздавался голос лорда У***; который громко приказывал ему поберечь свои связки для Королевского оперного театра.

Сейчас Тристано, закутанный в одеяло, лежал на палубе судна в продутом ветрами доке на французском берегу, мучимый кашлем, потом и ознобом. Он надеялся вернуться в auberge, несмотря на все ее убожество и изобилие блох, однако капитан был не из числа тех, кто пасует перед стихиями. Он поторапливал пассажиров взойти на борт, боцман тем временем взимал плату — шесть гиней, а носильщики чертыхались под тяжестью поклажи.

— Шесть гиней за рейс! — воскликнул лорд У***, созерцая волны, которые выглядели все более угрожающими. — Что ж, неплохая ставка за наши жизни. Совсем неплохая. Я ее увеличиваю! — добавил он, сунув в ладонь удивленного боцмана еще две золотые монеты. Хрипло расхохотавшись, он поднялся по сходням. Каблуки его громко стучали, а в кармане посверкивала серебряная фляжка.

Путешественники заняли небольшую каюту, где пахло дегтем и сырым деревом. Над крошечным иллюминатором вздувались и хлопали паруса. Выйдя в море, судно то взмывало на волне, то ныряло вниз наподобие их кареты в предгорьях Пьемонта. На деле даже куда сильней. Тристано швырнуло на скрипучие половицы, при этом хрустнули его карманные часы. Чемоданы катались от одной стены к другой, всякий раз ударяясь о них с жутким грохотом. Застежка лопнула, и вскоре каюта была усеяна предметами его гардероба, включая и турецкий костюм Маддалены, упакованный в вечер празднества. Кашель и лихорадка у Тристано заметно усилились, и к этим симптомам очень скоро добавилась в высшей степени изматывающая морская болезнь. Тристано мучительно рвало в иллюминатор, через который в каюту в изобилии проникали соленые струи: так с балконов опоражнивают полные ведра. Содержимое выпитой им бутылки с успокоительной смесью почти тотчас перекочевало в морское пространство. Попутно волны стащили с его головы парик, купленный на Pont аи Change, и унесли его к неведомой судьбе посреди сырости и холода.

Лорда У***, бросившего якорь на скамье и поминутно потягивавшего из фляжки, не брали, казалось, никакие страхи и недомогания, а посему его очень забавляли муки спутника.

— Нечего трястись, приятель! — обратился он к Тристано, прервав песенку, которую мурлыкал себе под нос — Еще немного — и мы на суше. Чуточку скакнуть — и вся недолга. Да вон и она, Англия — взгляните-ка!

Через иллюминатор, в котором виднелась только вода, а еще через секунду — только небо, Тристано мельком различил причудливый очерк Англии: серовато-белый зверь, вздымавшийся из пенистой пучины, с головой в пятнах дождя и тумана, с латаной зеленой шкурой, безжалостно чистимой свирепым ветром. Но маленькое судно, приблизившись к этому громадному зверю и совершив несколько коротких подступов к его песчаным лапам, вынуждено было беспомощно ретироваться. Из кабин послышались жалобные стенания женщин: они напомнили похоронный плач вдов в трауре, примостившихся на ободках продолговатых могил за сельской церковью. Мужчины на борту выказали немногим большую доблесть. Юнги и кое-кто из команды в отчаянии горестно прощались с жизнью.

— Молитесь, все! Горе нам — увы, мы погибли, мы все погибли!

Тристано уже прибегнул к этому последнему спасительному средству, рухнув на колени и катаясь по лужам на половицах взад и вперед в обществе плюхавшихся в воде чемоданов. После того как он надломил еще один передний зуб и усеял пол посыпавшимися из кошелька монетами — су, ливрами, солями, франками, луидорами, яростная качка, наконец, стихла. Тристано ползком подобрался к иллюминатору. Зверь мощно навис над ними, голову его венчал замок, а в песчаных лапах он держал выдвинутые вперед пристани, гостиницу, голубые лихтеры, дюжину крохотных фигурок.

— С прибытием! — торжествующе прохрипел лорд У***. — Добро пожаловать в Англию!

Глава 26

Тристано вновь бросился на колени и залился слезами — сам толком не зная, плачет он над прошлым или над будущим, и что его распирает больше — страх или надежда. Все это время в руках он сжимал тонкую — и мокрую теперь — ткань костюма Маддалены…

Леди Боклер перестала позировать, целиком сосредоточившись на своем одеянии, которое она рассматривала с печалью не меньшей, чем у Тристано, и столь же необъяснимой.

— Ваш костюм, — начал было я. — Он…

— Да, — послышалось в ответ. — Это тот самый. Он принадлежал ей.

Я умолк. Забылись мое недавнее разочарование на маскараде в Воксхолле, недоумение над холстом; правда, катастрофа с трубкой все еще держалась в памяти. Но сейчас я пытался соединить в одно целое разрозненные кусочки рассказа леди Боклер. Поскольку в дальнейшие разъяснения она не пускалась, явно намереваясь ограничить этим сегодняшнюю порцию (час и в самом деле был очень поздний), я, деликатно прочистив горло, заметил:

вернуться

106

Румяна (фр. ).

вернуться

107

Мост Менял (фр. ).

вернуться

108

Несессер (фр. ).

вернуться

109

Нижний город (фр. ).