Домино - Кинг Росс - Страница 74

— Об этом у вас неверные сведения, мисс Клайсроу, — как и обо всем прочем.

— Верные, не волнуйся. Назвать ее имя? — Я шагнул вперед. — Ты останешься невозмутимым — и твое черное сердце не дрогнет?

— Мое сердце, малышка, ни капли меня не беспокоит.

— Должна, увы, поверить, что ты хотя бы раз в жизни не лжешь, низкий обманщик. И все же я могу — пускай немного — заставить тебя трепетать. — Я сделал еще один шаг по направлению к тупику, где на меня пахнуло дивным ароматом «Дурацкой отрады», заглушавшим омерзительное зловоние. — Леди Боклер! — проговорил я.

— Что?! — Негодяй, похоже, и в самом деле был не на шутку ошарашен. Он замер на месте, точно пригвожденный. — О чем это вы? Знать ничего не знаю…

— Леди Петронелла Боклер, — повторил я еще тверже, почти что своим собственным, естественным голосом. — Опять скажешь, ты тут ни при чем?

Негодяй по-прежнему не двигался, и я еще подступил к нему еще ближе: нас разделяло всего несколько футов ночной тьмы. Молчание до осязаемости красноречиво подтверждало его вину. Да, клянусь небом, он теперь был у меня на крючке!

— Что ты обещал ей? — Мне ничего не стоило одним движением свернуть ему шею. — Какие козни ты строишь для нее? Готов поручиться, ей придется исполнить в твоем спектакле ту же самую роль, какую ты отвел мне!

Роберт попятился и уперся спиной в ствол ильма.

— Не понимаю, о чем вы…

— Сейчас, разрази меня гром, поймешь! — Прокричав эти слова во весь голос, я сорвал свою маску и вперил в негодяя испепеляющий взгляд. — Я обвиняю тебя, я — Джордж Котли! Прочь всякое лицемерие и притворство! Долой маски, сэр, — поговорим лицом к лицу!

Однако едва я попытался сорвать с него маску, как он с силой ударил меня по рукам, а сам ухватился за рукоятку шпаги в блестящих ножнах, спрятанных под полой черного плаща. Я, увы, не заметил этого орудия раньше — и потому был принужден отступить. Но прохвост не воспользовался своим преимуществом — и вместо того, как тогда на Ковентри-стрит, обратился в бегство, прошмыгнув мимо меня на одну из соседних тропинок, прежде чем я успел опомниться. И вновь я бросился за ним в погоню по множеству извилистых переходов и закоулков — и даже сумел вцепиться ему в воротник и развернуть к себе, но он тут же сшиб меня с ног, на сей раз ударом шпагой плашмя. Теперь мы оказались на Южной Аллее: несколько костюмированных фигур замедлили шаг и сгрудились вокруг, желая понаблюдать за нашим препирательством. Один из ряженых, в длинной мантии и алонжевом парике, по всей видимости, задумал устроить третейский суд; он подошел ближе и спросил меня, указывая на запыхавшегося Роберта, который стоял надо мной с занесенной шпагой:

— Скажите, сэр, учинил ли вам этот джентльмен какую-либо обиду?

— Обиду, сэр, он нанес не мне, — ответствовал я недрогнувшим голосом, — но тем несчастным особам, которые хорошо мне известны. — Я поднялся с усыпанной гравием дорожки и, не желая вселить в слушателей ни малейшего сомнения и не допустить превратных толкований, продолжал еще громче: — Я обвиняю его в величайших злодеяниях, а именно: в попрании нравственности, в поругании добродетели и в очернении доброй репутации мисс Элиноры Клайсроу, родом из Бэкингемшира, а также в посягательстве на доброе имя другой леди — благородного происхождения и дорогой моему сердцу.

Гнусный лиходей, обличенный публично, вновь попытался удариться в бега, но я схватил его за руку: шпага выпала на землю, а путь преградила та самая фигура в одеянии городского судьи. Этот ряженый явно наслаждался почтением, какое оказывала ему толпа, словно бы безоговорочно признав полномочия власти, воплощенной в судейской мантии.

— Обвинения тяжкие! — провозгласил воксхоллский законник. Потом, повернувшись к Роберту, он обратился к нему суровым тоном: — Что вы можете сказать в свое оправдание, сэр? Видимо, сказать вам нечего? Что ж, в таком случае, сэр, объявляю следующее: если вы человек чести, на что указывает ваша шпага, а не какой-то, по утверждению вот этого джентльмена, проходимец, то тогда вы нарушите молчание и ответите на брошенный вам вызов с помощью пары пистолетов на Ринге в Гайд-Парке завтра утром на рассвете.

Собравшиеся шумно выразили свое одобрение, однако же я был озадачен не меньше Роберта, который, похоже, задумал уклониться от вынесенного приговора: он отчаянно пытался высвободиться из РУК судьи, но тот, стиснув его крепко-накрепко, властно вопросил: «Ха! И куда это вы, сэр?» Я внутренне на мгновение содрогнулся; впрочем, меня обуревал такой гнев, что я без лишних проволочек изъявил свое согласие — вернее, слышал со стороны, как мой голос громко подтверждает готовность получить удовлетворение посредством столь жесткого способа.

— Эй, мистер! — Судья повернулся к Роберту. — Джентльмен как нельзя более заботится о вашей чести. Итак, можем ли мы на вас положиться?

Голова в маске неохотно склонилась, кивком выразив согласие; край золотой point d'Espagne колыхнулся и засиял под раскачивавшимися фонарями ярко, как мазки желтой охры.

Спустя час я пересекал Вестминстерский мост. Не сумев разыскать Топпи среди аллей и павильонов, я не нашел у себя в кармане ни единого шиллинга: о найме кареты, портшеза и даже факельщика нечего было и думать, поэтому я был принужден брести домой в темноте пешком. Шаль меня не согревала, а ноги в туфлях Полуночной Матушки так онемели, что мне чудилось, будто я не то шагаю по подушкам, не то взбираюсь по ступеням, устланным плюшевым ковром и ведущим неизвестно куда.

Пылавшая во мне еще час тому назад ярость также остыла и подернулась пеплом — вероятно, из-за моей неудачи с поисками леди Боклер. Я задавался вопросом: действительно ли я встретил ее сегодня вечером, без ее ведома, и потом упустил? Или же она меня узнала — и не пожелала открыться? Все представлялось возможным, включая и глупейшую вовлеченность в рискованное столкновение из-за дамы, не питающей ко мне никаких нежных чувств и готовой встать на сторону пройдохи, которого я обязался вызвать к барьеру — и убить.

Как бы то ни было, покидая Воксхолл под меланхолический голос кавальеро Орландо, исполнявшего — зловещее предзнаменование! — скорбную арию, я сожалел о своем решении подчиниться древнему кодексу чести. Что происходит со мной, с моей жизнью? Я — пассажир в бешено мчащемся фаэтоне, которым правит, щелкая кнутом, сидящий на козлах невидимый кучер. Если бы только мне удалось разглядеть лицо этого таинственного возницы, думалось мне, тогда, пожалуй, я смог бы и сам завладеть кнутом и погнать лошадей вперед, по всем извивам петляющей дороги.

Глава 30

Итак, на рассвете мы с Джеремаей осторожно вступили в ворота Гайд-Парка, откуда узкая тропа вела к пресловутому месту кровопролития, известному под названием Ринг. Парк казался пустым, безлистые деревья окутывал недвижный утренний туман; они выглядели вереницей кривых серых колонн, встающих из покрытой зеленью земли. На Пиккадилли нам тоже никто не встретился: фонари были потушены, а крыши с каминными трубами окутывала та же пелена, словно наброшенная ночью кружевная вуаль. Ничто не напоминало о том, что всего несколько часов назад на мостовой толпились костюмированные гуляки; дикое веселье недавнего маскарада представлялось столь же иллюзорным, как и клочья тумана или призрачные диковины Воксхолла.

Вознамерившись ради такого случая ( выглядеть франтом (быть может, мне в моей земной жизни больше не суждено назначать встречи), я оделся по последней моде, словно меня ждал не злодей с дуэльным пистолетом, но какая-нибудь прекрасная дама, чье благоволение я желал снискать: на мне было свежее белье и чулки, черные бархатные штаны, парчовый кафтан, недавно скроенный портным по фигуре Топпи и только что старательно вычищенный полусонным Джеремаей. Его наряд — по контрасту с моим, весь в дырах и заплатах — делал его похожим на языческого философа. Кроме того, он отчаянно паниковал и на всем протяжении пути умолял меня пренебречь ужасным обязательством, доказывая, что при любом раскладе неизмеримо предпочтительней жить трусом, нежели умереть человеком чести; жить для него, моего преданного слуги, а не отправляться на тот свет ради леди Боклер, относительно нежных чувств которой, по моему признанию, я и сам пребывал в полнейшей неуверенности. К тому времени, когда мы добрались до Тайберн-лейн, Джеремая почти что склонил меня к возвращению, но стоило нам миновать ворота, как он, наконец, умолк — вероятно, при виде призрачных деревьев ободренный надеждой, что на самом деле ему снится причудливый сон, однако вскоре кошмар развеется, а сам он очнется на подушке бок о бок с Сэмюэлом.