Домино - Кинг Росс - Страница 8

Когда я вернулся, почти все Шарпы были на ногах, и мы вместе отправились по Пиккадилли к церкви Святого Иакова, чтобы принять причастие. Семейство Шарпов было набожным, хотя младшие его члены проявляли свое благочестие несколько крикливо. Они любили посещать церковь со мною вместе, и каждый норовил усесться поближе ко мне. Раньше я терпел это вполне благодушно, но на сей раз впервые немного смутился в окружении многочисленного голосистого клана, поскольку уже заметил в рядах прихожан белые парики, шелковые кафтаны и трости с костяными набалдашниками, которые принадлежали вчерашним гостям. Как ни старалась миссис Шарп это предотвратить, на руках и лицах юных отпрысков семейства сохранились следы завтрака (состоявшего из чая и булочек с маслом), а на кружевном платьице маленькой мисс Генриетты вообще трудно было найти чистое место. Кому бы из Достойных Особ пришла мысль заказать свой портрет живописцу, который водится с такой неопрятной компанией?

У викария церкви Святого Иакова был тонкий голос, замогильный тембр, которого настраивал меня в прежние воскресенья на рассудительный лад. Но в это утро ни святость обряда, ни пинки и щипки малолетнего Шарпа не помешали мне скользить взглядом по головам прихожан и время от времени выхватывать из толпы хорошенькое личико юной набожной девицы, склонившейся над молитвенником. Затем мои мысли тоже пустились вразброд, и среди проповеди, темой которой было «Как нам направить свои стопы на стезю праведности», я совершенно перестал воспринимать мудрые словеса викария.

После полудня у меня была назначена встреча с Топпи, но, сами понимаете, не она занимала в первую очередь мой ум, а будущая беседа с сэром Эндимионом и затем — с леди Боклер. Мои раздумья по обоим этим поводам (в особенности по второму) напоминали взбесившийся, неостановимо крутящийся флюгер. Вспоминая дружелюбный взгляд миледи, сладостные касания ее рук, исполненные нежной заботы возгласы, я не мог не торопить минуты, но стоило обратиться мысленно к проявлениям других, не столь понятных мне чувств, как мною овладевала мучительная неловкость, а то и страх. Прошлой ночью она вручила мне на прощание carte-de-visite[9], где в черном обрамлении был написан золотыми буквами адрес в приходе Сент-Джайлз. Во время проповеди я раз десять вынимал этот памятный дар из кармана и осматривал, дабы убедиться, что происшедшее не было всего лишь причудливым сном.

После окончания службы я на залитой солнцем площади наблюдал, как прихожане, опираясь на руки ливрейных лакеев, садятся в свои кареты, чтобы направиться, как мне воображалось, в обширные дома на Пиккадилли, Пэлл-Мэлл или в Мейфэре. Вдыхая запах их париков и белоснежных кружев, я внезапно почувствовал острую тоску из-за неудовлетворенных желаний и досаду на собственную незначительность и напомнил себе Тантала, от которого убегает вода.

Вы слышали о Тантале, сыне Зевса? О том, как он был наказан: стоял в Аиде по горло в воде, но когда, желая пить, наклонялся, вода отступала? В то время, о котором я веду речь, то есть осенью 1770 года, все, чего я жаждал, о чем мечтал, внезапно оказалось в пределах досягаемости, но я боялся, как бы предметы моего вожделения не исчезли еще быстрее, чем появились, если я потянусь за ними чересчур порывисто.

Через несколько часов, часть из которых я убил на чтение отцовского трактата, а часть — на ожидание Топпи, я встретился с последним на Ковент-Гарден, в кофейне «Пьяцца». Я убедил себя, что, проштудировав «Совершенного физиогномиста», научусь читать характер по лицам и смогу заглянуть в душу любого человека — мужчины или женщины, дабы затем перенести ее на полотно. Достойные Особы готовы, разумеется, дорого платить за портреты своих душ? Более того, эти знания пригодятся мне еще тысячу раз в Лондоне, где на каждом шагу сталкиваешься с вероломством и предательством со стороны как мужчин, так и женщин.

Просматривая газету, я наткнулся на примечательный рассказ о коварстве последних. Позднее я завел себе привычку просиживать здесь добрую часть утра, попивать кофе и сетовать вместе с Топпи на пороки человечества. В тот день речь зашла — если моя газетка заслуживала доверия — о пороках женщин: я прочитал, что парламентом был утвержден акт, призванный защитить интересы и репутацию Джентльменов, коих представительницы прекрасного пола обманным путем побудили к супружеству. «Любая Женщина, независимо от Возраста, Положения в Обществе и Рода Занятий, — гласил закон, — если она обманным Путем побудила кого-либо из Подданных Его Величества заключить с нею Брак, какие бы Способы при этом ни использовались: Духи, Румяна, косметические Примочки, искусственные Зубы, фальшивые Волосы, Кринолины, Туфли на высоких Каблуках, накладные Бедра, должна быть наказана по Закону за Колдовство, Брак же объявляется недействительным».

Прочитанное рассмешило меня до слез.

— Каким же нужно быть болваном, — сказал я Топпи, показывая ему заметку, — чтобы жениться на красивой внешней оболочке!

Но Топпи не поспешил возвысить свой голос против подобной неосмотрительности, поскольку, как он уверил, именно так поступает большинство джентльменов, а равно и леди.

— Подумай, Джордж, — сказал он, — какой малостью определяется наше суждение о богатстве и характере человека: двумя-тремя предметами одежды, лентами, нашивками. — Он, как шпагоглотатель, откинул голову назад, словно обращая речь к потолочным балкам, — обычная его поза, когда он разглагольствовал. — Каждый из нас своим внешним существом обязан портному. В этом городе ты встретишь множество людей, не имеющих иного существования, кроме определенного их портным. Сними с них нарядное платье, и получишь совершенно незнакомую особь, похожую на себя одетого не больше, чем на короля Пруссии. Портной — тот же торговец маскарадными костюмами, его изделия точно так же скрывают наше истинное лицо. В чем же разница, хотел бы я знать?

Случайно мы как раз и побывали незадолго до этого у торговца маскарадными нарядами, на складе одежды мистера Джонсона на Тависток-стрит, за углом, куда мы направились из нового дома Топпи на Гроувенор-Сквер. Я явился к Топпи затем, чтобы рассказать о своих новых знакомых и спросить совета, как себя с ними вести. По моему убеждению, Топпи, сам принадлежавший к Достойным Особам, должен был в этом разбираться.

Однако мои надежды пока не осуществились, поскольку обратиться за советом у меня не было возможности. Два часа назад меня приветствовал у дверей Уилрайт, старый служака, взятый недавно из Челсийского инвалидного дома. Топпи нарядил его в пышную форму швейцарской гвардии и поставил у парадного входа выкликать часы и охранять от грабителей хозяйское добро. А оно водилось в изобилии и многообразии, потому что Топпи вознамерился сделать свой дом одним из самых утонченных в Лондоне, чего бы это ни стоило. В первые же дни по прибытии он арендовал дом и накупил имущества на четыре тысячи фунтов, а затем с большой энергией и разборчивостью взялся его ремонтировать и украшать, причем ни конца, ни каких-либо результатов пока не наблюдалось. Едва ли не каждый день две изможденные серые в яблоках кобылы от лавки Гамли и Мура подвозили к дому повозку с новой мебелью, и каждый день немного продвигалась работа итальянских мастеров — резьба в стиле рококо и золотая лепнина над каминами и дверями. Мастеров этих несколько раз увольняли и отсылали в Италию, а потом призывали обратно, так что они не имели надежного куска. Как следствие, ремонт в комнатах и коридорах тянулся неделями, но бывали периоды, когда работа кипела вовсю, и приходилось держать ухо востро, чтобы увернуться от деревяшек, летевших из окон четвертого этажа, или не угодить под неожиданный дождь штукатурки с потолка.

Но в то утро стояла тишина, и голубые драпировки — тяжелые, в складках и кисточках — были плотно задернуты. Я пустил в дело латунный дверной молоток, на повторный удар которого явился лакей Томас. От него я узнал, что Топпи «нездоровится», в колокольчик он пока не звонил и за порог спальни не ступал. Я был приглашен ждать его пробуждения в Зеленой бархатной гостиной.

9

Визитная карточка (фр. ).