Чужое сердце - Свинаренко Антон - Страница 7

– Люсиус – сказал он, – а что ты делаешь?

– Рисую.

Последовала пауза.

– Свою камеру?

– Нет. Портрет.

– Зачем?

– Я художник.

– Однажды учитель рисования сказал, что у меня «классические губы». Я до сих пор не знаю, как это.

– Это отсылка к древним грекам и римлянам, – пояснил я. – А также к современному искусству, которое обязано…

– Люсиус, а ты сегодня смотрел телевизор?… Ну, «Ред Сокс»…

Все арестанты на нашем ярусе болели за какую-нибудь команду, и я не был исключением. Мы скрупулезно следили за их перемещениями в турнирной таблице и спорили, справедливо ли суперарбитры назначали штрафные, как будто они были судами низшей инстанции, а мы – Верховным судом. Иногда наши команды – и мы вместе с ними – испытывали разочарование, но бывало ведь и так, что мы делили триумф на первенстве США. Но сезон еще не открылся, и по телевизору сегодня игр не показывали.

– Там за столом сидел Шиллинг… – добавил Шэй, с трудом подбирая нужные слова. – И еще была маленькая девочка…

– А, ты про ту благотворительную акцию, которая проходила в больнице?

. – Эта девочка… Я отдам ей свое сердце.

Прежде чем я успел ответить, за стеной раздался громкий шлепок – такой звук издает человеческое тело, рухнувшее на бетонный пол.

– Шэй?! – крикнул я. – Шэй?!

Я прижался лицом к плексигласовой перегородке. Шэя я не видел, зато слышал ритмичные удары о дверь камеры.

– Эй! – завопил я что было мочи. – На помощь!

Все стали просыпаться, сперва чихвостя меня за поднятый шум, но тут же замирая в восхищении. На ярус I примчались, застегивая на ходу жилеты, двое офицеров. Один из них, Каппалетти, был из тех охранников, которые устраиваются в тюрьму только затем, чтобы можно было безнаказанно унижать людей. Второй, Смит, со мной всегда соблюдал профессиональную вежливость. Каппалетти остановился перед моей камерой:

– ДюФресне, если ты поднял ложную тревогу…

Но Смит уже опустился на колени у входа в камеру Шэя.

– У Борна, кажется, приступ. – Он потянулся за пультом, и двери послушно разъехались.

– Дышит? – спросит кто-то.

– Переворачивай его на счет «три»…

Вскоре прибыли медики, и Шэя увезли на «каталке» у меня на глазах. «Каталкой» мы называли специальные носилки, к которым пристегивают ремнями через плечи, живот и ноги; это приспособление использовали для транспортировки заключенных вроде Крэша – то есть тех, что буйствовали даже в кандалах и опоясанные цепью, – и тех, которые не могли дойти до лазарета сами. Я всегда думал, что с яруса I меня вывезут на такой «каталке», но теперь понял, насколько она похожа на стол, к которому Шэя однажды привяжут для введения смертельной инъекции.

Налицо Шэя нахлобучили кислородную маску, запотевавшую с каждым вдохом. Глаза его – белые, невидящие – закатились глубоко в глазницы.

– Делайте что хотите, но он должен выжить! – скомандовал Смит. Так я узнал, что наш штат готов спасти человеку жизнь, лишь бы убить его потом своими руками.

Майкл

Мне многое нравится в церкви.

Например, то чувство, которое я испытал, когда молитва на двести голосов взмыла к потолочным балкам во время воскресной мессы. Или дрожь в руках, с которой я по-прежнему предлагаю прихожанам вкусить от тела Христова. Я с радостью вспоминаю сконфуженное лицо одного неблагополучного подростка, когда тот узнал, что я – священник! – своими руками отремонтировал мотоцикл 69-го года, при виде которого у мальчишки рот наполнялся слюной. Ведь в этот момент он понял, что можно быть крутым и католиком одновременно.

Хотя я явно стоял на низшей ступени духовенства в церкви Святой Катрины, мы все же были одним из четырех приходов на весь Конкорд, что в штате Нью-Хэмпшир. Часов в сутках нам никогда не хватало. Мы с отцом Уолтером нередко отправляли службу и выслушивали исповеди по очереди; иногда нас также просили провести урок в приходских школах соседних городков. Всегда находились одинокие, больные и несчастные прихожане, нуждавшиеся в нашей поддержке. Всегда находились молитвы, которые нужно было прочесть по четкам. Но я был счастлив выполнять даже простейшие обязанности: подметать в вестибюле, например, или мыть сосуды после причастия в пресбитерии,[4] чтобы ни одна капля Священной Крови не угодила в канализацию города Конкорд.

У меня в церкви не было своего кабинета. У отца Уолтера – был, но, с другой стороны, он служил в приходе так давно, что казался уже неотъемлемой деталью интерьера наряду со скамьями розового дерева и плисовыми занавесками у алтаря. Хотя отец Уолтер уверял, что непременно очистит для меня одну из кладовых, после обеда он любил вздремнуть, а кто я такой, чтобы будить семидесятилетнего мужчину и надоедать своими просьбами? Вскоре я перестал задавать этот вопрос и сам поставил небольшой стол в чулане, где хранились метлы и совки. Сегодня я должен был писать увещание (не более семи минут, иначе пожилые прихожане могут задремать), но мысли мои были заняты одной юной прихожанкой. Ханна Смит была первым ребенком, которого я окрестил в Святой Катрине. И вот, всего лишь год спустя, малышку стали постоянно класть в больницу. Горло ее ни с того ни с сего сжималось, и безумные родители тут же волокли ее на интубацию. В больнице круг замыкался. Я предложил произнести короткую молитву, в которой попросил бы Господа направлять врачей, лечащих Ханну, и текст был уже почти готов, когда к моему столу подошла миниатюрная седая старушка.

– Отец Майкл?

– Здравствуйте, Мэри Лу. Как поживаете?

– Мне бы хотелось поговорить с вами.

Когда Мэри Лу Хакенс хочет поговорить, лучше запастись терпением. Мы с отцом Уолтером заключили неписаную договоренность спасать друг друга от ее безудержной похвальбы после службы.

– Чем я могу быть вам полезен?

– Если честно, я немного смущаюсь, – призналась она. – Но не могли бы вы благословить мой бюст?

Я улыбнулся. Прихожане часто просили нас благословить их религиозные сувениры.

– Разумеется. Он при вас? Она как-то странно на меня покосилась.

– Конечно.

– Вот и отлично. Показывайте.

Она скрестила руки на груди.

– Мне кажется, что в этом нет никакой необходимости!

Я почувствовал, как кровь волной приливает к щекам, когда догадался, что именно она просит благословить.

– Извините… – пробормотал я. – Я неправильно вас понял… В глазах ее заблестели слезы.

– Мне завтра будут удалять опухоль, отец, и я ужасно боюсь. Я встал и, обняв женщину одной рукой, провел ее к ближайшей скамье. Усадил и дал бумажную салфетку.

– Простите меня, – сказала она. – Я не знаю, к кому еще обратиться. Если я скажу своему мужу, что напугана, он тоже испугается.

– Вы же знаете, к кому всегда можно обратиться, – ласково сказал я. – И вы знаете, что Он всегда вас выслушает. – Я коснулся ее макушки. – Господь наш вечный и всемогущий, Спаситель всех верующих, услышь нас от имени рабы Твоей Мэри Лу. Мы молим Тебя о милосердии Твоем, дабы, обретя здоровье в теле своем, она могла воздать хвалу Тебе в храме Твоем. Взываем к тебе посредством Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

– Аминь, – прошептала Мэри Лу.

И за это я тоже люблю церковь: пребывая в ее лоне, никогда не знаешь, чего ожидать.

Люсиус

Когда Шэй Борн, проведя три дня в лазарете, вернулся на ярус I, он был человеком, который понял свою миссию в жизни. Каждое утро, когда офицеры спрашивали, чего мы хотим (кто-то хотел помыться, кто-то – погулять во дворе), Шэй неизменно просил о встрече с Койном, начальником этой тюрьмы. «Напиши заявление», – всякий раз отвечали ему, но он почему-то отказывался переваривать эту информацию. Когда он оказывался в зарешеченной конуре, служившей нам спортплощадкой, то сразу же забивался в дальний угол и, глядя на административный корпус, что было мочи вопил свою просьбу. Когда ему приносили обед, он спрашивал, согласился ли начальник тюрьмы побеседовать с ним.

4

Алтарная часть храма.