Последнее правило - Пиколт Джоди Линн - Страница 120

— Он обвязал рукава рубашки вокруг шеи и затянул петлю, — отвечает он, — поэтому на мониторе казалось, что он стоит, опершись о прутья решетки, а на самом деле он уже повесился.

У меня вырывается смешок.

— Черт побери, парень, а ты настоящий знаток!

Джейкоб поворачивается ко мне лицом.

— Мне нельзя с вами разговаривать.

— Наверное.

Я пристально смотрю ему в глаза.

— Зачем ты оставил одеяло? Ты ведь не настолько глуп.

Он колеблется.

— Разумеется, я оставил одеяло. Как же тогда могли догадаться, что именно я инсценировал все это? Вы так и не обратили внимания на пакетик чая.

Я тут же понимаю, что он имеет в виду улику в доме Джесс Огилви.

— Он лежал в раковине. А на кружке не было отпечатков пальцев.

— У Джесс была аллергия на манго, — поясняет Джейкоб. — Как у меня. Я терпеть не могу вкус манго.

Он слишком дотошен. Вместо того чтобы уничтожить улики, он оставляет их намеренно — как будто испытывает полицию. Я не свожу глаз с Джейкоба, пытаясь понять, что он хочет мне сказать.

— Но не считая этого, — улыбается он, — вы все поняли правильно.

ОЛИВЕР

Мы с Хелен стоим перед судьей Каттингсом, как нашкодившие школьники.

— Я не намерен больше присутствовать при этом фарсе, мистер Бонд, — говорит он. — Если нужно, вколите ему успокоительное. Либо вы держите своего подзащитного оставшуюся часть этого заседания под контролем, либо я прикажу надеть на него наручники.

— Ваша честь, — говорит Хелен, — о каком справедливом суде может идти речь, если каждые пятнадцать минут нам подкидывают цирковые номера?

— Вы знаете, что она права, мистер Бонд, — замечает судья.

— Ваша честь, я обжалую судебное разбирательство с нарушением процессуальных норм, — сообщаю я.

— Вы не можете этого сделать, поскольку именно ваш клиент нарушает нормы, мистер Бонд. Несомненно, вам это известно.

— Верно, — бормочу я.

— Если одна из сторон намерена подать ходатайство, хорошо подумайте, прежде чем подавать. Мистер Бонд, я хочу, чтобы вы передали мое предупреждение, прежде чем мы начнем.

Я выхожу из кабинета судьи раньше, как Хелен успевает что-либо сказать, чтобы еще больше разозлить меня. И тут же — когда думаю, что хуже уже не бывает, — вижу, как Рич Метсон разговаривает с моим подзащитным.

— Я просто составил ему компанию, пока вы не пришли, — объясняет Метсон.

— Уж кто бы спорил!

Он не обращает на меня внимания и оборачивается к Джейкобу.

— Эй, — окликает его детектив, — желаю удачи!

Я жду, пока его шаги затихнут вдалеке.

— Что, черт побери, здесь происходит?

— Ничего. Мы просто обсуждали дела.

— Отлично! Когда вы в последний раз беседовали вдвоем, забыл, чем это закончилось? — Я скрещиваю руки на груди. — Послушай, Джейкоб. Придется вправить тебе мозги: если будешь себя так вести, отправишься за решетку. Точка.

— Если я буду себя так вести? — говорит он. — Офигеть!

— Ты, наверное, еще слишком молод и не помнишь «Мир Уэйна». И невзирая ни на что, судят не меня. Я не шучу, Джейкоб. Если ты еще раз выкинешь что-нибудь подобное, обвинение запихнет твой зад в тюрьму или, еще хуже, обжалует судебное разбирательство, а это означает, что все начнется по новой.

— Ты обещал, что заседание закончится в четыре часа.

— Обещал. Но в зале суда бог — это судья, и он хочет заседать дольше. Поэтому мне плевать, даже если заседание затянется до четырех ночи или судья Каттингс объявит: всем встать и показывать фокусы. Ты сядешь рядом со мной и будешь молчать как рыба.

— Ты расскажешь присяжным, почему я это сделал? — спрашивает Джейкоб.

— И почему ты это сделал?

Знаю, лучше бы я этого не спрашивал. Но сейчас не до лжесвидетельства. Думаю, между мной и Джейкобом не должно остаться недомолвок.

— Потому что я не мог ее бросить, — отвечает он, как будто констатируя очевидное.

У меня отвисает челюсть. Не успеваю я задать очередной вопрос: «Она отвергла тебя? Ты пытался ее поцеловать, а она слишком яростно сопротивлялась? Ты слишком крепко сжал ее в объятиях, и она случайно задохнулась?» — как в камеру входит пристав.

— Вас ждут.

Я делаю знак приставу, чтобы он открыл камеру. Мы заходим в зал заседаний последними, за исключением судьи и присяжных. Взгляд Эммы прикован к сыну.

— Все в порядке?

Я не успеваю ей ответить: входят присяжные и появляется судья.

— Представители сторон, — обращается он ко мне, усаживаясь в кресло. — Подойдите.

Мы с Хелен подходим к судье.

— Мистер Бонд, вы поговорили со своим клиентом?

— Да, Ваша честь, больше никаких срывов.

— Мое терпение на пределе, — признается судья. — В таком случае можете продолжать.

При той информации, которой я владею сейчас, все больше и больше шансов, что моего подзащитного признают невменяемым. Надеюсь, что присяжные все поймут с полуслова, ясно и четко. И тут на мое плечо опускается бумажный самолетик. Это записка от Джейкоба. Разворачиваю.

Я ХОЧУ ГОВОРИТЬ.

Я оборачиваюсь.

— Совершенно невозможно.

— Какие-то проблемы, мистер Бонд? — интересуется судья.

— Нет, Ваша честь, — отвечаю я одновременно с Джейкобом, который говорит «да».

С трудом сдерживаясь, я поворачиваюсь к судье.

— Нам необходим перерыв.

— Заседание началось лишь десять секунд назад! — возражает Хелен.

— Вы согласны, мистер Бонд? — спрашивает судья Каттингс. — Или что-то еще?

— Еще! — кричит Джейкоб. — Мой черед давать показания. Если я хочу дать показания, вы не можете мне препятствовать.

— Ты не будешь давать показания, — настаивает Эмма.

— А вам, миссис Хант, никто слова не давал! Мы в суде, здесь все решаю я! — орет судья Каттингс. — Мистер Бонд, приглашайте своего последнего свидетеля.

— Я бы хотел взять короткий перерыв…

— А я бы хотел быть в Невисе, но не всегда наши желания совпадают с возможностями! — отрезает судья.

Качая головой, я подвожу Джейкоба к месту для дачи показаний. Я так зол, что не могу мыслить здраво. Он скажет присяжным правду, как сказал мне, и тем самым выроет себе могилу. И дело решат если не сами слова, то манеры Джейкоба: неважно, что было сказано до этого, неважно, что скажет сам свидетель, — все присяжные запомнят странного парня, который постоянно ерзает, говорит без умолку, не демонстрирует адекватных эмоций и не смотрит собеседнику в глаза, а это все традиционные признаки вины. И неважно, что скажет Джейкоб: его поведение убедит присутствующих в его виновности — он даже не успеет и рта раскрыть.

Я открываю дверцу, чтобы он мог пройти на место свидетеля.

— Это твои похороны, — бормочу я.

— Нет, — отвечает Джейкоб. — Это мой суд.

Тут я замечаю, что он понимает: его поступок — не очень хорошая идея. Его приводят к присяге. Он тяжело сглатывает. Его глаза широко открыты и бегают по залу суда.

— Расскажи мне, Джейкоб, что происходит, когда ты нервничаешь, — прошу я.

Он облизывает губы.

— Я хожу на цыпочках или подпрыгиваю. Иногда размахиваю руками, или слишком быстро говорю, или смеюсь, хотя ничего смешного нет.

— Ты сейчас нервничаешь?

— Да.

— Почему?

Он растягивает губы в улыбке.

— Потому что все смотрят на меня.

— И все?

— И слишком яркий свет. И я не знаю, каким будет следующий вопрос.

«А кто, черт возьми, в этом виноват?» — думаю я.

— Джейкоб, ты сказал суду, что хочешь дать показания.

— Да.

— Что ты хочешь рассказать присяжным?

Джейкоб медлит.

— Правду, — отвечает он.

ДЖЕЙКОБ

Повсюду кровь, она лежит на полу в крови. Она не отвечает, когда я окликаю ее по имени. Я знаю, что нужно ее поднять, поэтому беру ее на руки и несу в коридор. Когда я это делаю, у нее изо рта и носа бежит кровь. Я стараюсь не думать о том, что прикасаюсь к ее нагому телу, — это совсем не похоже на фильм, когда девушка красавица, а юноша скрыт в тени; просто кожа соприкасается с кожей. Я сконфужен, потому что она даже не знает, что на ней ничего не надето. Я не хочу испачкать полотенце в крови, поэтому вытираю ее лицо туалетной бумагой и смываю бумагу в унитазе.