Последнее правило - Пиколт Джоди Линн - Страница 89

— Что… что это такое? — выдавливаю я.

Все в крови. Как будто я оказался в берлоге серийного убийцы. Один длинный кровоподтек идет через всю белую стену, где висит душ. Напротив, на зеркале, несколько капель разной величины и вытянутой формы.

Но что еще удивительнее, Эмма, похоже, ни капли не расстроена тем, что стены ванной комнаты, зеркало и умывальник испачканы кровью. Она бросает взгляд на мое лицо и начинает смеяться.

— Оливер, успокойся, — говорит она. — Это всего лишь кукурузный сироп.

Она протягивает руку к зеркалу, тычет пальцем в субстанцию и подносит к моим губам.

Я не могу преодолеть искушение и пробую на вкус. Так и есть, кукурузный сироп с красителем, как я понимаю.

— Мама, так ты испортишь место происшествия, — бормочет Джейкоб. — Ты же помнишь, что по форме пятна обычно можно определить, откуда брызнула кровь…

Внезапно перед моим взором предстает Джесс Огилви: она принимает душ, а напротив нее, там, где сейчас находится Эмма, стоит Джейкоб.

— Даю подсказку, — говорит Джейкоб Эмме. — Жертва лежала прямо тут.

Он указывает на коврик между душевой кабинкой и зеркалом, висящим над умывальником.

Я легко могу себе представить Джейкоба, который отбеливателем моет зеркало и ванну в доме Джесс.

— Почему именно ванная? — интересуюсь я. — Что подтолкнуло тебя организовать место происшествия именно здесь, Джейкоб?

Моего вопроса оказывается достаточно, чтобы Эмма поняла, почему меня бьет дрожь.

— О господи! — вскрикивает она, поворачиваясь. — Я не подумала… Не поняла.

— Разбрызгивать кровь — разводить грязь, — смущенно отвечает Джейкоб. — Я подумал, что мама не так будет на меня кричать, если я сделаю это в ванной.

Мне на ум пришла строчка из заключения доктора Ньюкомб: «Я следовал правилам».

— Убери здесь все, — говорю я и выхожу.

— Новые правила, — объявляю я, когда мы втроем сидим за кухонным столом. — Первое и самое главное: больше никаких инсценировок мест происшествия.

— Почему? — взвивается Джейкоб.

— Ты еще спрашиваешь? Джейк, тебя судят за убийство! Ты полагаешь, что очень остроумно воссоздавать убийство за неделю до суда? Ты не знаешь, что из-за занавесок наблюдают соседи…

— а) Наши соседи живут слишком далеко, чтобы что-то увидеть через окно и б) место происшествия наверху не имело ничего общего с преступлением, совершенным в доме Джесс. Данное место происшествия иллюстрирует артериальное кровотечение в душе, и следы крови на зеркале оставлены движущимся объектом — ножом, который воткнули в жертву со спины. А в доме Джесс…

— Я не хочу этого слушать, — перебиваю я, затыкая уши.

Каждый раз, когда у меня появляется шанс выручить Джейкоба, он выкидывает подобный фортель. К сожалению, я в нерешительности: служит ли подобное поведение, свидетелем которого я только что стал, доказательством моей позиции (разве его можно признать вменяемым?) или же оно способно настроить присяжных против обвиняемого? В конце концов, Джейкоб не говорит о воображаемых гигантских кроликах, он показывает, что совершил убийство. И убийство, на мой взгляд, чертовски хорошо продуманное. Похоже на тренировку, чтобы в реальной жизни совершить убийство идеальное.

— Правило номер два: в суде ты должен вести себя так, как я тебе велю.

— Я был в суде уже десять раз, — отвечает Джейкоб. — И думаю, что уже уразумел это правило.

Эмма качает головой.

— Слушай его, — тихо говорит она. — Сейчас Оливер главный.

— Каждый раз перед входом в зал заседаний я буду давать тебе пачку бумаги для записей, — объясняю я ему. — Если тебе нужен перерыв, передай мне записку.

— Какую записку? — спрашивает Джейкоб.

— Любую. Но ты будешь так делать, если тебе понадобится перерыв. Я буду также давать тебе блокнот и ручку. Хочу, чтобы ты все записывал, как делаешь, когда смотришь «Блюстителей порядка».

— Но в зале суда ничего интересного не происходит…

— Джейкоб, — решительно заявляю я, — там решается твоя судьба. Правило номер три: нельзя ни с кем разговаривать. Даже с мамой. А тебе, — я поворачиваюсь к Эмме, — нельзя подсказывать сыну, как себя чувствовать, как реагировать. Что сказать, что сделать. Все записки, которыми вы будете обмениваться, будут читать прокурор и судья. Я не хочу, чтобы вы осуждали даже погоду, потому что ваше общение, если вы поведете себя подозрительно, тут же пресекут. И тебя удалят с места на скамье подсудимых. Хочешь написать «Дыши» — хорошо, пиши. Или «Все отлично, не волнуйся». Но ничего лишнего.

Эмма касается руки Джейкоба.

— Ты понимаешь?

— Да, — отвечает он. — Теперь я могу идти? Вы хотя бы понимаете, как сложно отмыть со стен кукурузный сироп, если он высохнет?

Я совершенно не обращаю на его слова внимания.

— Правило номер четыре: ты будешь надевать костюм с галстуком. Я не желаю слушать, что у вас нет на это денег. Эмма, это не обсуждается…

— Никаких пуговиц, — безапелляционным тоном заявляет Джейкоб.

— Почему?

— Потому что они колют мне грудь.

— Ладно, — иду я на уступки. — Как насчет водолазки?

— Почему я не могу надеть свою счастливую зеленую трикотажную рубашку? — удивляется Джейкоб. — Я надевал ее, когда сдавал тест на проверку академических способностей и набрал восемьсот баллов по математике.

— Может быть, подойдем к твоему шкафу и что-нибудь выберем? — предлагает Эмма.

Мы опять тащимся наверх, на этот раз в комнату Джейкоба. Когда мы проходим мимо ванной, я намеренно избегаю смотреть в ту сторону.

Хотя полиция оставила вытяжной шкаф у себя в качестве улики, Джейкоб соорудил новый, перевернув кашпо. Новый шкаф не прозрачный, как аквариум, но, должно быть, работает, потому что я чувствую запах клея. Эмма распахивает платяной шкаф.

Если бы я не видел это собственными глазами, никогда бы не поверил. Одежда Джейкоба аккуратно развешана согласно цветовой палитре, вещи не соприкасаются. В голубой зоне висели джинсы и брюки из твида, разноцветные футболки с длинными и короткими рукавами. И, согласно цветовой последовательности, та самая счастливая зеленая рубашка. Тут она выглядела, как святыня гея.

Есть четкая граница между невменяемостью и неуважением к суду. Я делаю глубокий вдох, не зная, как объяснить это клиенту, которого заботят только собственные ощущения от планки с пуговицами на груди.

— Джейкоб, — говорю я, — ты должен надеть рубашку с воротником. И галстук. Мне очень жаль, но из этого ничего не подходит.

— Какое отношение мой внешний вид имеет к тому, чтобы говорить суду правду?

— Потому что ты предстанешь перед присяжными, — отвечаю я. — Поэтому необходимо произвести хорошее первое впечатление.

Он отворачивается.

— Я все равно им не понравлюсь. Меня никто не любит.

И по его тону слышно, что он не испытывает сожаления по этому поводу. Просто констатирует факт — вот так устроен мир.

После того как Джейкоб уходит убирать беспорядок, я вспоминаю, что в комнате со мной находится еще и Эмма.

— Там в ванной… не знаю, что сказать. — Она опускается на кровать сына. — Он постоянно этим занимается, инсценирует для меня места происшествий, чтобы я разгадывала. Это доставляет ему радость.

— Знаешь, вылить бутылку кукурузного сиропа, чтобы доставить радость, и ставить эксперименты на человеке — большая разница. Не нужно быть присяжным, чтобы задуматься над тем, а далеко ли от одного до другого.

— Нервничаешь? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом.

Я киваю. Возможно, и не нужно было бы ей в этом признаваться, но я не могу устоять.

— Можно задать вопрос?

— Конечно, — отвечаю я. — Любой.

— Ты веришь, что он убил Джесс?

— Я уже говорил тебе, для присяжных это не имеет значения, мы будем «давить»…

— Я спрашиваю тебя не как адвоката Джейкоба, — перебивает Эмма. — Спрашиваю тебя как друга.

Я втягиваю носом воздух.

— Не знаю. Если и убил, то неумышленно.