Законник. - Горъ Василий - Страница 72

— Это — лишь одна сторона монеты… — дождавшись тишины, негромко произнес Вильфорд Бервер. И угрюмо посмотрел на своих вассалов. — Но для того чтобы вынести справедливый вердикт, надо увидеть и вторую…

Слушая эти слова, Логирд Неустрашимый не отрывал взгляда от графа Конта де Байсо. И ждал его реакции.

Выражение искренней благодарности, появившееся на лице потенциального заговорщика, заставило графа улыбнуться: идея его сына начинала воплощаться в жизнь. Пусть медленно — но довольно уверенно…

— Ваше величество? Ваша светлость? Могу я… передать право защиты моей супруге, баронессе Майянке Квайст, урожденной де Венгар? — поочередно поклонившись своему сюзерену и Королевскому Обвинителю, поинтересовался бледный, как полотно, Размазня. А потом нервно потер рукой шею. В том месте, где ее должен был перерубить топор палача…

— Вы имеете на это полное право… — дождавшись утвердительного кивка короля, невозмутимо произнес граф Лагар.

— Благодарю…

— Спасибо, сир! Спасибо, ваша светлость! — в унисон ему сказала баронесса Майянка. И, облизав пересохшие губы, зажмурилась. Потом набрала в грудь воздуха и выдохнула: — Я, баронесса Майянка Квайст, полностью признаю свою вину… К моему искре-…

…Продолжение следующей фразы утонуло в безумном реве не ожидавших такого признания дворян: полное признание вины означало неминуемую смерть. От руки палача, восседающего по правую руку от Королевского Обвинителя.

— Тихо!!! — повинуясь едва заметному жесту короля, рявкнул церемониймейстер.

Замолчали. Все. Даже граф де Венгар, пытавшийся успокоить расплакавшуюся супругу.

…- К моему искреннему сожалению, я оказалась слишком слаба, чтобы противостоять соблазнам красивой жизни… — не отрывая взгляда от лезвия Кровопийцы, еле слышно прошептала баронесса Майянка. — Роскошь высшего света, балы в королевском дворце, платья и украшения от лучших столичных мастеров… все это постепенно затмевало мой разум. И я… забыла все, что в меня вбивали родители и чего требовал мой муж… Я имею в виду свой вассальный долг перед вами, ваше величество… Я жила от бала до бала, от приема и до приема, и даже отказалась от счастья материнств, лишь бы этот сплошной праздник не прекращался ни на мгновение… Украшения, наряды, кареты — все это, конечно же, стоило денег. Но я… не вдумывалась, откуда они берутся! Ведь для того, чтобы они появились, следовало просто вызвать мытарей и приказать…

'Хорошо говорит…' — покосившись на мессира Жака Оттса, мысленно отметил Неустрашимый. — 'Интересно, сколько из вышесказанного — ее мысли, а сколько — результат бесед с 'совершенно случайно' оказавшимся в соседней камере Дартом Крючкотвором?'

— То, что мои траты сказываются на жизни наших вассалов, я поняла только тогда, когда вдумалась в слова графа Утерса Законника. И… мысленно умерла: жить, осознавая, что твои увеселения стоили жизни полутора тысячам ни в чем не повинных людей — невозможно… Если бы не чувство долга, сжигающее мою душу, то я попросила бы мужа помочь мне уйти из жизни. Или наложила бы на себя руки еще до приезда в Арнорд. Увы, осознание вины перед своими вассалами оказалось сильнее. И все эти дни я пыталась понять, что мы с мужем сможем для них сделать…

Услышав еле слышный ропот, граф Утерс кинул взгляд на де Лемойра, и успел прочитать по его губам слово 'умереть'…

— Я - не мужчина, и в детстве тратила время на изучение чего угодно, кроме Уложения. Но, оказавшись в Последнем Приюте, в буквальном смысле вымолила у мессира Жака Оттса свитки с его статьями… — посмотрев на королевского палача с искренней благодарностью(!), произнесла баронесса. — Оказалось, что я была слепа! Что следствия моей глупости намного весомее, чем я могла предположить…

Повернувшись лицом к королю, леди Майянка несколько раз сжала и разжала пальцы, потом сглотнула подступивший к горлу комок и продолжила:

— Наши предки были воистину мудрыми людьми. Составляя Уложение, они руководствовались вечными законами высшей справедливости: живот — за живот, жизнь — за жизнь. Не согласиться с этим трудно. Ведь единственное, чего хотели те, кто придумывал законы, по которым Элирея живет все это время — это чтобы мы, их потомки, привыкли отвечать за свои поступки по справедливости…

Смахнув со щеки слезинку, баронесса кинула взгляд на своих родителей, и сокрушенно вздохнула:

— Да, я понимаю, что большинство из собравшихся в этом зале знают все это и без меня. И им не нужно повторять прописные истины, изложенные в Уложении. Но… если то, что я говорю сейчас, поможет хотя бы одному человеку понять Высший Закон Сосуществования Людей, то я буду счастлива…

Продолжить говорить баронесса не смогла — по ее щекам потекли слезы. А из груди вырвались рыдания…

— Продолжайте… — поиграв желваками, приказал граф Лагар.

— Д-да… Извините, ваша светлость… — справившись со своими эмоциями, леди Майянка присела в реверансе, а потом, промокнув уголки глаз рукавом платья, продолжила свою речь: — Итак, наша… вернее, моя вина… так, как я ее вижу. Во-первых, на моей совести лежат почти две тысячи жизней моих вассалов. За что мы по справедливости должны ответить своими жизнями. Обсуждать тут нечего — все ясно и так… Во-вторых, там же — будущее тех семей, которые потеряли кормильцев, и ныне живут на грани голодной смерти. Будь моя воля, для того, чтобы хоть как-то обеспечить их будущее, я бы продала наш городской дом и все имеющиеся у нас драгоценности. Впрочем, думаю, это сделают и без нашего участия… В третьих… третья, и самая главная моя вина — это сироты. Тут все намного сложнее: мне кажется, что юные, не знающие жизни граждане Элиреи не смогут распорядиться теми деньгами, которые будут выручены за наше имущество. Кроме того, на деньги, даже очень большие, невозможно купить ни любви, ни родительской ласки, ни того тепла, которое делает нас людьми…

Сделав коротенькую паузу, баронесса заморгала глазами, пытаясь удержать льющиеся слезы, потом обреченно махнула рукой и продолжила:

— Оказалось, что в Уложении предусмотрено наказание и за такую чудовищную… несправедливость: согласно одной из статей Закона, лицо, по косвенной вине которого ребенок лишился родителей, обязано взять на себя все расходы по его воспитанию. Крови родителей этих несчастных на мне нет. Значит, по справедливости, будущее этих детей должна была обеспечить я…

…Граф Орман удивленно приподнял бровь. Олаф де Лемойр — гневно поджал губы. А Арти де Венгар и его супруга подскочили со своих кресел и с надеждой уставились на короля…

— Итак, если собрать воедино все три части моей вины, то получается, что мы с бароном Самедом должны умереть. И в то же время возместить недополученную родительскую любовь и ласку двумстам сорока семи полноправным гражданам нашего королевства… Повторю еще раз — мы признаем свою вину. Полностью. И готовы в сию же минуту подняться на эшафот… Но… наши сердца обливаются кровью от одной мысли о том, что те дети, которых вы только что видели, и те, кого не смогли привезти в Арнорд, потеряют последний шанс на Счастливое Будущее…

Смотреть, как плачет баронесса, было тяжело. Еще тяжелее — осознавать, что баронесса просто играет. И расчетливо пытается воспользоваться имеющейся в Уложении лазейкой…

— У нас все, ваше величество… ваша светлость… — поклонившись королю и обвинителю, четко произнес барон Квайст. — Мы ждем вердикта…

Внимательно посмотрев на обвиняемых, граф Лагар от души врезал молотом по наковальне, и, оглядев зал, громко спросил:

— Есть тут кто-нибудь, кто может свидетельствовать за или против обвиняемых?

— Есть, ваша светлость! — донеслось со стороны Площади.

Изобразив на лице удивление, граф Утерс повернулся на голос и вгляделся в испуганное лицо тюремного лекаря, хромающего к Помосту Обвинителей: этот немолодой исполнительный мужчина должен был добавить еще один немаловажный штрих к тому действию, которое происходило во дворце Справедливости.

— Ваше величество! Ваша светлость! Я, Инри Жиль по прозвищу… э-э-э… Припарка, служу… э-э-э… лекарем при королевской тюрьме. Вчера вечером, осматривая… э-э-э… баронессу Квайст, я обнаружил, что она… э-э-э… понесла… Согласно инструкции, я обязан уведомить об этом членов королевского суда. И… у меня все, ваша светлость!