Язык цветов - Диффенбах Ванесса - Страница 25

– Знаю.

Когда я сказала Аннемари, что ее букет будет готов в январе, та была не огорчена, а скорее рада. Январь – прекрасно, сказала она, январь ее более чем устраивает. В праздники вечно суматоха, и месяц пролетит – не заметишь. Она дала мне свой номер телефона, покрепче завязала пояс, запахнув плащ, и вышла из лавки вслед за Бетани, которая уже успела убежать вперед на полквартала. Я сделала ей букет из ранункулюсов.

Грант пришел рано, как и неделю назад. Рената пригласила его в лавку. Он сидел за столом, глядя, как мы работаем, и ел карри с цыпленком из дымящегося пластикового контейнера. Второй, закрытый, стоял рядом. Когда я закончила корзины для стола, Рената сказала, что отпускает меня.

– А бутоньерки? – спросила я, заглядывая в коробку, где штабелями были уложены букеты подружек невесты.

– Сама сделаю, – ответила она. – Времени еще много. А ты иди. – Она махнула рукой, чтобы я быстрее уходила.

– Можешь поесть здесь, – сказал Грант и дал мне пластиковую вилку и салфетку.

– Лучше в машине. А то начнет темнеть.

Рената с любопытством взглянула на нас, но не стала допытываться, чем мы собираемся заниматься. Таких деликатных людей, как она, я никогда не встречала и, направляясь к двери, почувствовала к ней что-то вроде нежности.

По пути к дому Гранта от карри и нашего дыхания стекла в машине запотели. Мы ехали в тишине, слушая лишь ровный гул стеклообогревателя. На улице шел дождь, но небо прояснялось. Когда Грант открыл ворота и проехал мимо дома, оно стало голубым. Он пошел за фотоаппаратом, и, к своему удивлению, я увидела, что вошел он не в дом, а в квадратное трехэтажное здание.

– Что это? – спросила я, когда Грант вернулся.

– Водонапорная башня, – ответил он. – Я ее обустроил для жилья. Хочешь зайти?

– Свет, – ответила я, глядя на солнце, которое уже снижалось над горизонтом.

– Да.

– Давай потом.

– Ладно. Поучить тебя еще? – спросил он, сделал шаг мне навстречу и надел ремешок фотоаппарата мне на шею. Его руки и ремешок скользнули по моему затылку.

Я покачала головой.

– Выдержка, диафрагма, резкость, – проговорила я, вращая колесики и повторяя слова, которым он научил меня неделей раньше. – Сама научусь.

– Ладно, – ответил он. – Я в дом пойду. – Повернувшись, он пошел к башне.

Я подождала, пока на третьем этаже зажжется свет, и лишь потом углубилась в сад.

Я решила начать с белой розы – для начала идеально. Присев на корточки под цветущим кустом, достала из рюкзака чистый блокнот. Буду учиться фотографии, отмечая свои успехи и неудачи. Если на следующей неделе проявлю пленку и пойму, что лишь одна фотография получилась хорошей, мне надо знать, что я сделала правильно, чтобы снимок удался. Я написала на листке цифры от одного до тридцати шести.

В меркнущем свете я фотографировала один и тот же полураскрывшийся белый бутон, а затем описательно, нефотографическими терминами фиксировала значения экспонометра и точное положение различных колесиков и рычажков. Записывала глубину резкости, угол положения солнца и теней. Измеряла расстояние от объектива до цветка длиной ладони. Когда свет и пленка кончились, я остановилась.

Грант сидел за кухонным столом. Дверь в башню была открыта; внутри стоял такой же холод, как снаружи. Солнце скрылось, и с ним ушло тепло. Я потерла ладони друг о друга.

– Чаю? – спросил Грант. В руках у него была чашка, от которой поднимался пар.

Я вошла и закрыла дверь:

– Да, пожалуйста.

Мы сели за старый стол для пикников, точно такой, как на улице. Он стоял у маленького окна, из которого вся ферма была видна как на ладони: поросшие цветочным ковром холмы, сараи, теплицы и брошенный дом. Грант встал и поправил крышку на рисоварке, которая плевалась жидкостью через маленькое отверстие. Он открыл шкаф, достал соевый соус и поставил его на шатающийся стол.

– Ужин почти готов, – сказал он. Я взглянула на плиту. Кроме риса, ничего не было. – Показать тебе, что у меня тут?

Я пожала плечами, но встала.

– Здесь кухня.

Шкафы были светло-зеленые, а столешницы – из серого пластика с серебристыми полосками. Доски для резки не было, и вся поверхность столов покрылась царапинами от ножа. Еще здесь была допотопная бело-хромовая газовая плита с откидной полкой, на которой стояли пустые вазы из зеленого стекла и лежала одна деревянная ложка. На ней был белый ценник с выцветшими цифрами, что навело меня на мысль, что ложкой или никогда не пользовались, или ни разу ее не мыли. В любом случае, пробовать готовку Гранта не хотелось.

В углу была черная металлическая винтовая лестница, уходившая в маленький квадратный люк в потолке. Грант полез наверх, а я за ним. На втором этаже была гостиная, такая тесная, что в ней умещались лишь двухместный оранжевый диван с бархатной обивкой и книжный шкаф от пола до потолка. Открытая дверь вела в ванную, выложенную плиткой, с ванной на кривых ножках. Телевизора и радио не было. Даже телефона я нигде не видела.

Грант вернулся на лестницу и провел меня на третий этаж, от стены до стены застеленный толстым поролоновым матрасом. Кое-где простыни сбились, и был виден крошащийся поролон. В двух углах была одежда: в одном аккуратно сложенная, в другом – сваленная кучей. На месте подушек лежали стопки книг.

– Моя спальня, – проговорил Грант.

– А где ты спишь? – спросила я.

– В центре. Обычно ближе к книгам. – Он прополз по матрасу и включил торшер. Держась за перила, я спустилась на первый этаж.

– Хорошо у тебя, – сказала я. – Тихо.

– Мне так нравится. Тут забываешь, где находишься. Понимаешь меня?

Я понимала. В водонапорной башне, при полном отсутствии автоматических и цифровых приборов, легко было забыть не только о месте, но и об эпохе, в которой мы жили.

– У меня дома внизу всю ночь репетирует панк-группа соседки, – заметила я.

– Ужас!

– Правда, ужас.

Он подошел к столу и разложил горячий клейкий рис по глубоким керамическим мискам. Протянул мне миску и ложку. От еды я сразу согрелась, и кроме того, рис оказался гораздо вкуснее, чем я ожидала.

– У тебя есть телефон? – спросила я, оглядываясь. Я думала, что в современном мире только у меня нет средства связи. Грант покачал головой. Я продолжала: – А другие родственники?

Он снова покачал головой.

– Отец ушел от нас, когда мне было семь. Вернулся в Лондон. Больше мы ничего о нем не слышали. Когда мать умерла, она оставила мне землю и цветы, больше ничего. – Он проглотил ложку риса.

– Скучаешь по ней? – спросила я.

Грант полил рис соевым соусом.

– Бывает. Скучаю по такой, какой она была, когда я был совсем маленьким. Тогда она готовила каждый вечер, а в школу давала бутерброды и украшала их цветами, которые тоже можно было есть. Но к концу жизни она стала путать меня с отцом. У нее начинался припадок, и она гнала меня из дому. Потом, когда понимала, что ошиблась, извинялась с помощью букетов.

– Ты поэтому здесь живешь? – спросила я.

Грант кивнул.

– А еще я всегда любил одиночество. Никто этого не может понять.

Я понимала.

Грант доел рис и положил себе добавки. Взял у меня пустую миску и положил мне тоже. Мы доедали молча.

Потом он встал, вымыл миску и поставил ее вверх дном в металлическую сушилку. Я сама вымыла свою и сделала то же самое.

– Готова? – спросил он.

– А пленка? – спросила я, взяла фотоаппарат с крючка, куда он его повесил, и протянула ему. – Я не знаю, как ее достать.

Он перемотал пленку и достал ее. Я сунула цилиндрик в карман:

– Спасибо.

Мы сели в фургон и тронулись. Только на полпути к городу я вспомнила о просьбе Аннемари и зажала рукой рот.

– Что? – спросил Грант.

– Жонкилия. Забыли.

– Я ее посадил, пока ты была в саду. В теплице, в картонной коробке, – пока листья не появятся, свет ей не нужен. В следующую субботу можешь посмотреть, как она там.

В следующую субботу. Словно свидание назначил. Я смотрела, как Грант ведет машину; его профиль был решительным, и он не улыбался. В следующую субботу я могу посмотреть на жонкилии. Простая фраза, но она меняла все так же кардинально, как и второе значение желтой розы, обнаруженное в справочнике.