Язык цветов - Диффенбах Ванесса - Страница 29

Вместо грусти я ощутила ярость. Элизабет повесила трубку и выплеснула в раковину грязную воду. Я поднялась по ступеням, топая ногами, и стала молотить в дверь стиснутыми кулаками, пытаясь проломить ее. А кто же я тогда? – хотелось закричать мне. Для чего мы притворяемся семьей?

Но когда она открыла дверь и удивленно взглянула на меня, я заплакала. Не помню, чтобы такое когда-либо случалось со мной. Я чувствовала, что эти слезы – предатели. Они предали мой гнев. Я хлестнула себя по щекам, но лишь заревела сильнее.

Элизабет не спросила, почему я плачу, лишь оттащила меня на кухню. Села на деревянный стул и кое-как усадила меня к себе на колени. Через несколько месяцев мне исполнялось десять; я была слишком взрослой, чтобы сидеть на коленях, слишком взрослой для того, чтобы меня обнимали и утешали. И слишком взрослой, чтобы отдавать меня обратно. Меня вдруг обуял жуткий страх от того, что мне придется вернуться в детский дом, и в то же время удивление от того, что тактика Мередит сработала. Уткнувшись лицом в шею Элизабет, я плакала и плакала. Элизабет прижимала меня к груди. Я ждала, что она прикажет мне успокоиться, но она молчала.

Шли минуты. Зажужжал таймер на плите, но Элизабет не двинулась с места. Когда я наконец подняла голову, вся кухня пропиталась запахом шоколада. Элизабет сделала суфле, чтобы отпраздновать улучшение погоды; его аромат был сладким и густым. Я вытерла глаза о блузку Элизабет и села, выпрямившись и отпрянув назад, чтобы посмотреть ей в глаза. Когда наши взгляды встретились, я увидела, что она тоже плакала. У подбородка слезы останавливались ненадолго, а потом капали вниз.

– Я люблю тебя, – сказала Элизабет, и я снова заревела.

Шоколадное суфле в духовке начало подгорать.

Рано утром в понедельник Грант уехал на цветочный рынок, но я с ним не поехала. Проснувшись, я поняла, что на ферме не одна: с грядок доносились мужские голоса, а на влажной земле на корточках сидели женщины и вырывали сорняки. Я наблюдала за происходящим из окон. Рабочие черенковали, обрезали, удобряли и собирали цветы.

Мне никогда и в голову не приходило, что за огромной цветочной фермой ухаживал кто-либо, кроме Гранта, однако, увидев людей за работой, я поняла, как глупо заблуждалась. Работа требовалась колоссальная; дел было много. И хотя мне не нравилось чужое присутствие на своей территории, особенно в первый день, когда Грант оставил меня одну, я была благодарна рабочим, которые помогали цвести сотням видов цветов.

Я переоделась в чистую белую футболку, которая была мне очень велика, и почистила зубы. Взяла буханку хлеба и фотоаппарат и вышла на улицу. Рабочие кивком и улыбкой поздоровались со мной, но заговорить не пытались.

Я вошла в ту самую теплицу, что Грант показал мне во время первой прогулки. Здесь было множество орхидей, а целую стену занимали различные виды гибискуса и амариллиса. Здесь было теплее, чем на улице, и в тонкой футболке мне не было холодно. Я начала с верхней полки, слева от стены. Пронумеровав страницы блокнота, принялась фотографировать каждый цветок дважды и записывать его научное название вместо настроек камеры. Затем, сверяясь со справочником по садоводству, определяла общепринятое название цветка, записывала его на полях, открывала свой цветочный словарь и ставила крестик напротив тех цветов, что уже сфотографировала. Я отсняла четыре пленки и поставила в словаре шестнадцать крестиков. Вся неделя уйдет на то, чтобы снять все раннецветущие, и вся весна, чтобы дождаться тех, что цветут позднее. И даже тогда многих цветов будет не хватать. Отступив от стены на несколько шагов и глядя в видоискатель, я вдруг наткнулась на какой-то большой предмет в проходе. Посмотрев вниз, я увидела закрытую картонную коробку. На крышке толстым черным фломастером было написано одно слово: жонкилия.

Я заглянула в коробку. Шесть керамических горшков стояли в ней плотными рядами; песчаная почва была влажной, как будто их поливали утром. Я воткнула палец в землю на дюйм, надеясь нащупать пробивающийся росток, но увы! Закрыв коробку, я двинулась дальше, щелкая затвором и делая все новые и новые кадры каждый раз, когда натыкалась на незнакомое научное название уже раскрывшегося цветка.

Так шли дни. Грант уходил еще до того, как я просыпалась. Долгие дни я проводила одна в теплицах, к которым шла мимо приветливых крестьян. По вечерам Грант обычно привозил еду из забегаловок, но иногда мы подогревали супы из банок и ели их с целыми буханками хлеба и замороженной пиццей.

После ужина мы читали друг другу на втором этаже, а иногда даже сидели рядом на двухместном диване. В такие вечера я все ждала, когда же меня охватит всепоглощающая потребность в одиночестве, однако, как только комната начинала казаться тесной, Грант поднимался, желал мне спокойной ночи и исчезал наверху винтовой лестницы. Иногда примерно через час он возвращался, а бывало, что видела я его в следующий раз лишь вечером другого дня. Я не знала, куда он ходил и где спал, и не задавала вопросов.

Я прожила у Гранта уже почти две недели, когда однажды вечером он пришел и принес курицу. Сырую.

– И что мы будем с ней делать? – спросила я, взвесив на ладони холодную, завернутую в целлофан птицу.

– Жарить, – ответил Грант.

– Как это? – спросила я. – Мы даже не знаем, как ее чистить.

Грант достал длинный чек. На обратной стороне была инструкция, и он зачитал ее мне вслух. Она начиналась со слов «разогрейте духовку» и заканчивалась чем-то совсем непонятным, связанным с розмарином и молодой картошкой.

Я включила духовку.

– Моя часть работы. Дальше сам. – И села за стол.

Грант достал противень и вымыл картошку, порезал ее кубиками и присыпал розмарином. Уложив ее на противень вокруг курицы, натер тушку оливковым маслом, солью и приправами из маленькой баночки. Потом вымыл руки и поставил противень в духовку.

– Я попросил мясника дать самый простой рецепт, и он посоветовал этот. Неплохо, а?

Я пожала плечами.

– Но есть одна проблема, – добавил он. – Готовится она больше часа.

– Больше часа! – При мысли о том, что придется ждать так долго, у меня аж сердце заболело. Я не ела с завтрака, и желудок был такой пустой, что тошнило.

Грант зажег свечу и достал колоду карт.

– Это чтобы отвлечься, – заявил он, поставил таймер и сел напротив меня.

При свече мы играли в войну [8]– единственную карточную игру, которую оба знали. Она отвлекала нас ровно настолько, чтобы не упасть в обморок прямо за столом. Когда раздался сигнал таймера, я поставила на стол тарелки, а Грант порезал куриную грудку на тонкие ломтики. Я оторвала ножку золотисто-коричневой птицы и начала есть.

Курица получилась вкусной – даже не верилось, что, приложив так мало усилий, можно приготовить такое чудесное блюдо. Мясо было горячим и нежным. Я жевала и глотала большие куски, отломила вторую ножку, только Грант за ней потянулся, и съела сперва острую хрустящую кожицу.

На противоположном конце стола Грант ел ломтик куриной грудки вилкой и ножом, отрезая по одному кусочку за раз и медленно пережевывая. На его лице были заметны удовольствие от еды и гордость. Положив вилку и нож, он посмотрел через стол на меня, и я видела, что ему приятно наблюдать, как я со зверским аппетитом терзаю куриную ногу. Под его пристальным взглядом мне стало неуютно.

Я положила на тарелку вторую кость.

– Ты же знаешь, что ничего не получится? – сказала я. – Между нами.

Грант не понял.

– Та парочка стариков в аптеке, что подмигивали тебе, – нам это не грозит. Через шестьдесят лет ты не будешь знать, где я, – проговорила я. – Ты уже через шестьдесят дней не будешь этого знать.

– Откуда такая уверенность? – спросил он.

Я задумалась. Я действительно была в этом уверена и знала, что он это чувствует. Но объяснить было сложно.

– Я никогда и ни с кем не была знакома более пятнадцати месяцев, кроме ответственного за меня соцработника Мередит, которую я не считаю.

8

В этой игре колода делится на столько частей, сколько игроков; игроки вытаскивают карты не глядя, и тот, чья карта выше, забирает себе все. Выигрывает тот, кто соберет всю колоду. В эту игру обычно играют дети.