Империя Вечности - О'Нил Энтони - Страница 37

И вдруг заговорил таким официальным тоном: «Придется вам подождать своей очереди, господин ведающий раздачей милостыни», что телохранитель-мамелюк Рустам просунул голову в дверь из соседней комнаты. Наполеон жестом велел ему исчезнуть.

Снова оставшись один, он внезапно почувствовал слабость и ухватился за край письменного стола. Судорожно вдыхая подогретый воздух, завтрашний император часто-часто заморгал. Который час?.. Наполеон достал из кармана часы с боем, но цифры поплыли перед глазами. Сколько же он не спал? Об этом лучше не думать. Бонапарт опустился в кресло, зажмурился, преодолевая неприятную резь в глазах, и провел по лицу ладонью с желтыми пятнами табака. Голова немилосердно кружилась, где-то в туманной дали стучало сердце; между размеренными вдохами Наполеон расслышал, как щелкнул замок, ощутил мимолетный сквозняк и на мгновение решил, что это Рустам решил его проведать. Не услышав вопроса и вообще ни единого звука, он открыл глаза. Похоже, телохранитель остался у себя. Бонапарт был совершенно один.

Вздохнув, он еще несколько раз зажмурился и начал с усилием подниматься на ноги, когда вдруг заметил в дальнем конце комнаты фигуру, озаренную мерцающими бликами. Что это, новый ковер из Египта? Еще одна диковина, очередной трофей Денона? Наполеон хотел отвернуться, но нет — в последнюю секунду он понял, что перед ним человек, причем не кто-нибудь, а… Тут он даже не удивился, ибо часто предвидел эту минуту в грезах, — это был «красный человек».

Долгое время оба хранили молчание.

Потом Бонапарт смущенно откашлялся и произнес:

— Мы не виделись с той самой встречи в Египте.

Нежданный посетитель в охристом тюрбане, в серебряной маске и багровом плаще замер со скрещенными руками, будто статуя.

— Вы пришли мне что-то сказать? — спросил Наполеон. И, уже не сдержавшись, пытаясь взять ситуацию под контроль, прикрикнул: — Отвечайте же!

Едва заметный кивок. И вот наконец послышался голос, начисто лишенный акцента и словно пробившийся через толщу сна:

— Настала пора вспомнить прошлое.

В то же мгновение поток мыслей Наполеона смешался, вскипел и иссяк, в точности как это было внутри Великой пирамиды. Краски, запахи, чувства — размазались, расплылись, и, не успев опомниться или вновь овладеть собственным телом, без пяти минут император уже шагал по темным переулкам вслед за пророком, будто верный пес на поводке.

— По-моему, это не самая подходящая ночь, — заметил Бонапарт, минуя увитую лозами шпалеру. — Не лучше ли оставить подобные размышления на будущее, когда у меня появится больше времени?

«Красный человек» скептически посмотрел на него и отозвался все тем же жутким голосом:

— Увы, мне кажется, у вас его будет более чем достаточно.

Наполеон передернулся в ознобе.

— Это пророчество?

— А тут и не нужно быть пророком.

— Извините, но к чему предаваться воспоминаниям в такую ночь, ночь накануне моего второго рождения?

Мистик не отвечал.

— Я ведь совсем не тщеславен, — не сдавался Наполеон. — Мои достижения, мои заслуги, они…

— Сами за себя говорят? — «Красный человек» словно читал его мысли. — Вот почему мы не станем на них останавливаться, — прибавил он и предостерегающе поднял руку: — А теперь прошу вас, не отставайте. Тропа, на которую мы ступаем, нечасто слышала шаги консулов и еще реже — поступь императоров.

А что же было потом? Вроде бы мост через Сену? Левобережный лабиринт, и за ним — Латинский квартал? И… неужели — та скверная улочка Юшетт? Позднее все воспоминания будут указывать на это, однако Наполеон так и не сможет восстановить подробностей. Казалось, они с «красным человеком» попросту нырнули в сумеречную путаницу трущоб поблизости от Лувра, где взгляд Бонапарта не различал ни одной знакомой детали. Они как во сне скользили по мостовым среди сугробов и конского навоза, кренящихся ветхих строений и бешено качающихся фонарей; ведьмоподобные дамы и их кавалеры, похожие на пиратов, с громким хохотом торопились мимо и не оглядывались. И все это время где-то в вышине одинокий слепой скрипач наигрывал «Турецкий марш», точь-в-точь как тот мальчишка на мачте злополучного «Ориента»…

В унылой гостинице их встретила суровая консьержка, распекавшая должника-постояльца, но и она без звука пропустила странных ночных гостей. Они двинулись вверх по винтовой лестнице. Во всем здании не было ни единой прочной ступеньки, ни единой двери, которая крепко держалась бы на своих петлях, и ни единой пары половиц, что не грозили бы разверзнуться под ногами. Казалось, гостиница так же искала скорой гибели, как и любой, кто входил туда. Воспоминание ужалило Наполеона, будто злая пчела.

— Гостиница «Кадран блё», — прошептал он. — Не может быть.

В ответ его спутник лишь молча распахнул дверь и жестом велел пройти в унылый номер, где с памятных Бонапарту времен совершенно ничего не переменилось: монашеская койка, пара плетеных стульев у непрочного стола, пожелтевшие от табачного дыма стены и кособокая полка, на которой теснились Гёте, поэмы Оссиана, Вольтер, арабские истории…

— Я жил здесь, — еле слышно пробормотал Наполеон. — Некоторое время назад…

Те самые черные дни его молодости пролегли в промежутке между Тулонской битвой и Жозефиной. Тогда он уже обрел положение, но не богатство. Бродил по улицам Парижа без цели и без любви. Силился проникнуть в роскошные салоны, только чтобы сбежать оттуда, преисполнившись отвращения к излишествам и пустоте. Тогда он впервые повстречался с Деноном, впервые услышал о чертоге.

— Не правда ли, отрезвляющий вид? — подал голос «красный человек».

— Ужасный, — прошептал Наполеон, изумленный силой нахлынувшей на него тоски.

«Красный человек» поставил фонарь на скрипучую полку.

— Вина? — предложил он, указывая на знакомую бутылку дешевого «шамбертена».

— Нет, не надо. — Бонапарт побледнел. — Пожалуйста… — Он умоляюще посмотрел на своего проводника. — Зачем это все? Каких воспоминаний вы от меня ждете?

«Красный человек» кивком указал на окно.

— Может быть, подойдете и сами посмотрите?

Однако Наполеон слишком часто сверлил глазами убогую улочку, воображая себе стремительный прыжок, мгновенное решение всех проблем — и более никаких долгов, обязательств, изматывающих грез…

Он помотал головой:

— С тех пор прошла целая вечность.

— Семь лет, кажется?

— Девять. Почти декада. Того человека давно уже нет в живых.

— Нет в живых? И что же с ним такое стряслось?

— Он был наивен… Невежество завело его в преисподнюю.

— Невежество? А может быть, идеалы?

— Какая разница? — Наполеон, дрожа, опустился на стул. — Он, то есть я, выстроил мост через бездну. И я не собираюсь обратно.

— Этот мост возвели не вы, — возразил мистик, — а сам Сатана.

Будущий император взглянул на багровую фигуру, которая странным образом высилась над ним, невзирая на скромный рост.

— Так вы — Сатана?

— Полагаете? — промолвил «красный человек», и Бонапарт вздрогнул и отвел взгляд.

— Не понимаю, чего вы добиваетесь, — начал он. — Хотите стащить меня в пропасть?

— Хочу отвести вас от ее края. И ото всех ненадежных мостов.

— Но это же вы тогда, в Великой пирамиде, объявили, что я сделаюсь правителем Франции… правителем всей Европы.

— Я поведал тайны чертога, а он изъясняется лишь образами, знаками…

— Это правда. И я воплотил их в жизнь. В чем же дело? В чем я провинился?

«Красный человек» и ухом не повел в ответ на его излияния.

— Вы еще спрашиваете, тогда как через несколько часов собираетесь короноваться в соборе Нотр-Дам?

— Ах, эта коронация? Всего-то? — презрительно отозвался Наполеон. — Представление для народа. Думаете, мне самому приятно?

— Императору предстоит еще множество неприятных спектаклей или я не прав?

— По-моему, власть вынуждает нас говорить языком черни.

— Значит ли это, что в обществе свиней необходимо валяться в грязи?

Сбитый с толку его саркастическим тоном, Бонапарт потянулся за оловянной кружкой и забарабанил пальцами по неровному краю.