Святая кровь - Крышан Александр - Страница 38

38

— Ассалам алейкум, — раздался у него из-за плеча мягкий голос.

Развернувшись в кресле, Галиб пристально взглянул на молодого человека, замершего на пороге: среднего роста худощавого палестинца. Из-за бледной кожи, зеленых глаз и мягких черт лица его частенько ошибочно принимали за израильтянина, а порой — за сефарда. Именно по этой причине Галиб вызвал его сюда. Он знал юношу только по имени: Али, в переводе с арабского «хранимый Господом».

Как его просили, Али сбрил бороду и неузнаваемо преобразился.

— Ва алейкум ассалам, — ответил Галиб, подзывая юношу взмахом руки. — Входи, есть разговор.

Али сел в кресло для посетителей, выпрямился и опустил глаза на ладони в знак почтения.

— Можешь смотреть на меня, Али, — разрешил Галиб.

Зеленые глаза поднялись, сверкнув знакомым огнем. Хранитель сразу приступил к делу.

— Мне сообщили, что ты выразил готовность отдать свою жизнь за Аллаха… за свой народ. Ты желаешь стать мучеником?

— Да, — ответил Али просто, без эмоций.

— Скажи мне: почему ты веришь, что достоин совершить такую жертву?

Ответ Галиб уже знал. Он слышал его много раз прежде от несчетного количества молодых мусульман — преимущественно мужчин, но порой и женщин, — наводнивших правые исламские медресе по всему Среднему Востоку и Европе и попавших в объятия экстремистских толкователей исламской устной традиции. Всех их связывала одна нить: их жизни были лишены надежды, возможности и достоинства.

Как и многие другие, Али и его семья потеряли свой дом и землю в израильских поселениях, спонсировавшихся американскими христианскими евангелистами и ревностными евреями. Его старшего брата застрелили за бросание камней во время второй интифады. [89]На глазах подрастающего Али происходили частые налеты израильтян, он был свидетелем устрашающих последствий ракетных обстрелов. Его семью держали за восьмиметровой бетонной стеной с колючей проволокой, неуклонно растущим израильским защитным барьером. Они ютились в лагере и, чтобы выжить, надеялись только на подаяния, или закят, [90]от Хамаса. Ко всему прочему, израильтяне запрещали им въезжать в Иерусалим, чтобы помолиться в великих мечетях.

Без дома. Без свободы. Без земли. Без будущего. Идеальный мученик.

«Самое страшное — когда любой может отобрать у человека его достоинство», — подумал Галиб.

— Я отдаю всего себя Аллаху: и тело, и душу, — с предельной уверенностью ответил Али. — Теперь я всецело принадлежу Ему. И во славу Его я должен бороться против того, что творят с моим народом. Бороться за Палестину. За то, что по праву принадлежит нам.

Галиб улыбнулся. Этого юношу питает вовсе не мечта о бессчетных девственницах в райских кущах. В точности как Всемилостивый Бог сотворил Адама из глины, так и душу Али слепило учение. Но как бы ни грезилось Талибу обвязать тело шахида шрапнельными бомбами и отправить его в ночной клуб на Бен-Иехуда-стрит, сейчас он нужен был для более серьезного дела.

— Ты будешь щедро вознагражден, когда настанет Судный день, Али, — пообещал ему Галиб. — А сейчас я хотел бы попросить тебя сделать нечто крайне важное.

— Все, что ни попросите.

Потянувшись под стол, Галиб вытащил аккуратно свернутый голубой комбинезон и положил его перед Али. Вышитая на нагрудном кармане эмблема — вписанная в круг менора — заметно смутила белолицего Али, так же как и бедж с именем и пропуск через систему безопасности, который положил сверху Галиб.

40

Ватикан

Объект появился намного раньше, чем он рассчитывал, — черная тень, спускающаяся сверху и следующая плавному повороту лестницы, легкие шаги, которым вторил эхом мрамор грота. Укутанный в засаде глубокими тенями некрополя, Донован высунулся из-за гробницы — и ждал.

В тусклом свете масляных лампад, развешанных по периметру собора, лицо различить было трудно. Но Донован почти не сомневался в том, что знает злоумышленника. И с облегчением увидел, что изменник пришел один. В левой руке он нес объемистую сумку, слишком большую для того, что приготовился украсть.

Отец Мартин опустился на колени перед сводчатой нишей. В ней за стеклянной дверью тускло мерцал золотой ларец. Он посмотрел в глаза мозаичному Иисусу на стене за оссуарием и перекрестился.

Дрожащей рукой он вставил ключ в замок на дверной раме, отомкнул его и медленно потянул на себя дверь.

— Какова же все-таки судьба костей, которые вы обнаружили в оссуарии? — спросил Донована за ланчем Мартин.

И хоть у Донована распространяться об этом желания не было, он все же ответил:

— Как только я вышел из кабинета Сантелли, я сразу же отнес их в очень надежное место.

Именно в этот момент Мартину припомнился тот вечер, когда умер Сантелли: он нашел Донована здесь, в базилике, в нерабочее время, тайком поднимавшегося из этой самой раки. Донован сказал тогда, что приходил помолиться. Но Мартин помнил, что в руке у Патрика была пустая сумка. Никоим образом не удалось бы ему спрятать кости в каком-либо из папских саркофагов или гробницах, поскольку все они были надежно запечатаны. Навеки. Для этого понадобился бы инструмент. И помощник. Но в тот вечер у Донована не было ни того, ни другого. Значит, вывод напрашивается только один.

Горящими глазами Мартин тщательно осмотрел золотой оссуарий.

Перед его мысленным взором предстала фотография семьи сестры, и прозвучал голос: «Кровь любимых проложит кратчайший путь к истине». А сейчас, с божьей милостью, он может позабыть об угрозе — надо всего лишь отдать Орландо то, что он велит. Он не просил ввязывать его в эту грязь. Это не его война. А за все произошедшее спрашивать надо с Донована и этой американки-генетика.

— Найдите кости и приготовьте к отправке, мы их заберем, — приказал ему по телефону сегодня утром Орландо. — Также позаботьтесь о том, как нам попасть в город.

В этот момент у Мартина зародились сомнения: не слишком ли мал ларец? Как мог в таком небольшом сосуде поместиться весь скелет человека? Протянув обе руки, Мартин сомкнул пальцы на богато украшенной крышке реликвии, в его движениях теперь появилась торопливость. Он сдвинул крышку и положил ее на плитки мраморного пола подле колен. Сумрак не позволял рассмотреть содержимое оссуария, и он полез в сумку за фонариком.

Склонившись над ларцом, он включил фонарик и направил вниз луч, который тотчас отразился от нескольких стоявших там стеклянных сосудов.

«Графинчики с церемониальными маслами?»

— Что? — вскрикнул Мартин, от отчаяния у него перехватило дыхание.

— Мощей здесь нет, старина, — раздался из-за спины голос с сильным ирландским акцентом.

Захваченный врасплох, Мартин стал дико озираться и, потеряв равновесие, наступил на крышку оссуария — она поехала по мраморной плитке, а Мартин полетел навзничь, ударившись головой о стену. Фонарик выпал у него из рук, откатился и высветил лицо Донована — узнаваемое, но черты смазаны сумраком; в проникавшем сюда робком свете ламп аварийного освещения виден был абрис его безволосого черепа.

— Где кости? — крикнул ему Мартин, пытаясь подняться на ноги.

Донован весь напрягся. Мартин остановился на расстоянии вытянутой руки, прямо под лучом фонарика, бившем ему в подбородок, — резко очерченные тени вокруг глаз придавали лицу демонический облик.

— Не здесь. И не в Ватикане, — жестко ответил Донован. — И никогда ты не узнаешь где. Я тебе это обещаю.

Когда Донован покинул Ватикан, мощи он забрал с собой. Теперь они хранились в надежном месте.

— Я должен, Патрик! Я должен знать! — кричал Мартин, подступая к Доновану; его била дрожь. — Ты не понимаешь!

— Возьми себя в руки, — с отвращением сказал Патрик. — Я много чего понимаю. Особенно, что такое обман. Слишком много я видел его в этих стенах. Но вот от тебя такого никак не ожидал.

вернуться

89

Вооруженная борьба палестинцев против Израиля. Вторая интифада началась в сентябре 2000 года. Арабы называют ее интифадой Аль-Аксы. Формальным поводом для ее начала послужило очередное посещение Храмовой горы лидером оппозиции Ариэлем Шароном под охраной сотен полицейских.

вернуться

90

Закят, или заках, — обязательный годовой налог в пользу бедных, нуждающихся, а также на развитие проектов, способствующих распространению ислама и истинных знаний о нем и т. д. Закят — один из пяти столпов ислама. Некоторые исследователи рассматривают закят, не опираясь на его религиозную подоплеку, и определяют его в качестве ежегодного налога на имущество мусульман.