Сладкий папочка - Клейпас Лиза - Страница 79

– Бывали моменты, когда мне казалось, что любила. Но как бы то ни было, того, что она испытывала, оказалось недостаточно.

– Что случилось дальше? Дело в Гейдже? Ей не хотелось сразу становиться матерью?

– Нет, дело не в этом. К мальчику она относилась вроде бы даже с симпатией. К тому же я ей пообещал взять для ребенка нянек и другую прислугу, пообещал любую помощь.

– Тогда что? Не понимаю почему... О! Мама встретила моего отца.

Я внезапно почувствовала симпатию к Черчиллю и одновременно гордость за отца, которого не знала и который смог увести мою маму у богатого и влиятельного мужчины, превосходившего его по возрасту.

– Именно, – сказал Черчилль, словно прочитав мои мысли. – Твой отец был всем, чем не был я, – молодой, красивый и, как сказала бы моя дочь Хейвен, ущемленный в гражданских правах.

– Мексиканец.

Черчилль кивнул:

– Твоего деда это в восторг не привело. В те времена на браки латиноамериканцев и белых смотрели косо.

– Удачно вы выразились, – сухо сказала я, догадываясь, что на самом деле маму попросту отлучили от семьи. – Зная свою мать, думаю, сценарий Ромео и Джульетты сделал для нее этот брак еще более привлекательным.

– Да, она любила романтику, – согласился Черчилль, чрезвычайно бережно пряча фотографию в бумажник. – И страстно любила твоего отца. Твой дед предупредил ее: если она сбежит с ним, пусть домой не возвращается. Так что она знала: семья ее никогда не простит.

– За то, что она влюбилась в бедного парня? – спросила я, вознегодовав.

– Это было несправедливо, – признал Черчилль. – Но такие уж были тогда времена.

– Никакие тяжелые времена не могут служить оправданием.

– В ту ночь, когда Диана отважилась бежать с твоим отцом, она заехала ко мне проститься. Пришла ко мне, чтобы вернуть кольцо, а твой отец ждал ее в машине. Кольцо я не взял. Сказал, чтобы она продала его и на вырученные деньги купила себе свадебный подарок. Я умолял ее в случае нужды непременно обращаться ко мне.

Можно себе представить, чего стоили Черчиллю, человеку такой непомерной гордости, эти слова.

– А когда погиб отец, – сказала я, – вы уже были женаты на Аве.

– Верно.

Я помолчала, вызывая в памяти события прошлых лет. Бедная мама, в одиночку боровшаяся за существование. Ни тебе родных, к которым можно было обратиться, никого, кто мог бы помочь. Но те странные исчезновения, после которых у нас в холодильнике появлялись продукты, а кредиторы переставали названивать с утра до ночи...

– Стало быть, она ездила к вам, – сказала я. – Хотя вы были женаты. Она встречалась с вами, и вы давали ей денег. Вы долгие годы помогали ей.

Черчиллю не нужно было ничего говорить. Я прочитала правду в его глазах.

Я распрямила плечи и заставила себя задать ему самый главный вопрос:

– Каррингтон – ваша дочь?

На обветренном лице Черчилля проступила краска, и он бросил на меня оскорбленный сердитый взгляд:

– Думаешь, я отказался бы от ответственности за своего собственного ребенка? Допустил бы, чтобы она росла на этой проклятой стоянке жилых фургонов? Нет, она не мой ребенок. У нас с Дианой не было таких отношений.

– Да ладно вам, Черчилль. Я же не идиотка в конце концов.

– Мы с твоей мамой никогда не спали. Думаешь, я мог так поступить с Авой?

– Простите, но я вам что-то не верю. К тому же она брала у вас деньги.

– Милая моя, мне плевать, веришь ты или нет, – не повышая тона, по-прежнему ровным голосом ответил Черчилль. – Не скажу, что я не испытывал такого искушения. Но физически я не изменял Аве. По крайней мере эту обязанность по отношению к ней я соблюдал. Хочешь провести генетическую экспертизу? Пожалуйста, я не против.

Это меня убедило.

– Ну хорошо, простите меня. Простите. Просто... мне тягостно думать о том, что мама все эти годы ездила к вам за деньгами. Она всегда так щепетильно относилась к подобным вещам, ни от кого не принимала подачек и все время твердила, что, когда я вырасту, мне нужно будет полагаться только на себя. Что ж, значит, она была большой лицемеркой.

– Это значит только то, что она мать, которая желала своему ребенку самого лучшего. Она старалась как могла. Я хотел сделать для нее больше, но она отказывалась. – Черчилль вздохнул. Вдруг стало видно, как он устал. – В тот последний год перед ее смертью я ее ни разу не видел.

– Она связалась с одним типом, и ей было ни до чего, – объяснила я. – Тип этот был самое настоящее дерьмо.

– Луис Сэдлек.

– Она вам рассказывала?

Черчилль покачал головой:

– Читал заметку в газете о несчастном случае.

Я пристально вглядывалась в Черчилля, изучала его, пытаясь понять, не любовью ли к красивым жестам была его привязанность.

– Это вы наблюдали похороны из черного лимузина? – спросила я. – А я-то все голову ломала, думала, кто бы это мог быть. И желтые розы... это вы присылаете их все эти годы, да?

Черчилль молчал, а я продолжала складывать фрагменты мозаики в единое целое.

– Мне почти даром отдали гроб, – медленно проговорила я. – Это тоже вы. Это ведь вы за него заплатили. И уговорили директора похоронного бюро разыграть спектакль.

– Это последнее, что я мог сделать для Дианы, – отозвался Черчилль. – Это и еще – присмотреть за ее дочерьми.

– Что значит присмотреть? – настороженно поинтересовалась я.

Черчилль ничего не ответил. Но я слишком хорошо знала его. Одна из моих обязанностей заключалась в организации потоков информации, которые стекались к Черчиллю. Он следил за работой самых разных компаний, за политикой, за людьми... он постоянно получал те или иные отчеты в обманчиво безобидных конвертах.

– Но вы, надеюсь, не шпионили за мной? – спросила я, думая про себя: «Господи всемогущий, эти Тревисы сделают из меня параноика».

Он едва заметно пожал плечами:

– Я бы назвал это по-другому. Просто время от времени я справлялся о тебе.

– Я знаю вас, Черчилль. Вы никогда ни о ком просто так не «справляетесь». Вы вмешиваетесь в чужие дела. Вы... – Я судорожно вдохнула воздух. – Стипендия, которую мне платили в училище... тоже ваших рук дело, не так ли?

– Мне хотелось помочь тебе.

Я вскочила с дивана:

– Мне не нужна была помощь! Я могла обойтись своими силами. Черт вас дери, Черчилль! Сначала вы были маминым сладким папочкой, потом моим с тем лишь различием, что я на это своего согласия не давала. Вы хоть понимаете, какой дурой я себя после этого чувствую?

Черчилль прищурился:

– То, что я сделал для тебя, ничуть не умаляет того, чего ты достигла.

– Ну зачем вы вмешались? Клянусь, Черчилль, вы возьмете у меня все до единого цента, а не то я никогда больше не буду с вами разговаривать.

– Согласен. Я вычту плату за образование из твоего жалованья. Но о деньгах за гроб и речи быть не может – я сделал это не для тебя, а для нее. Сядь, разговор еще не окончен. Мне нужно еще кое-что тебе сказать.

– Отлично. – Я села. В голове у меня творилось черт знает что. – А Гейдж знает?

Черчилль кивнул:

– Однажды, когда мы договорились с Дианой пообедать в «Сент-Регис», он поехал за мной.

– Вы встречались с ней в отеле и никогда... – Натолкнувшись на его недовольный взгляд, я осеклась. – Ладно, ладно. Я вам верю.

– Гейдж увидел меня вместе с ней в ресторане, – продолжал Черчилль, – и потом потребовал у меня объяснений. Он злился как черт, хотя я поклялся ему, что не обманывал Аву. Однако он согласился хранить это в секрете, не хотел ее травмировать.

Мои мысли вернулись назад, в тот день, когда я переехала в Ривер-Оукс.

– Гейдж узнал мою мать на фотографии в моей комнате, – сказала я.

– Да. У нас был об этом разговор.

– Не сомневаюсь. – Я устремила взгляд на огонь. – Почему вы стали приходить в салон?

– Хотел познакомиться с тобой. Я дьявольски гордился тобой – за то, что ты одна воспитываешь Каррингтон и работаешь изо всех сил. Я тогда уже полюбил вас с Каррингтон: ведь вы все, что осталось мне от Дианы. Однако, познакомившись с вами, я полюбил вас самих.