Воспоминания фаворитки [Исповедь фаворитки] - Дюма Александр - Страница 107

— Кого вы расспрашивали?

— Капитана.

— Я могу видеть этого человека?

— Нет ничего проще, но он уже рассказал мне все что знал.

— Когда вы рассчитываете получить новые известия?

— Сегодня вечером, ночью, самое позднее утром.

В это мгновение взгляд генерала случайно обратился в сторону моря.

— Э, государыня, да вот и корабль! Он идет сюда на всех парусах, и, по-моему, на горизонте видны и другие, они следуют за первым.

— Принеси подзорную трубу, Эмма, — обратилась ко мне королева.

Королева как-то попросила капитана Нельсона достать для нее хорошую подзорную трубу, и он прислал ей с «Агамемнона» самую лучшую.

Генерал Актон взял ее и, настроив должным образом, направил на судно, видневшееся у горизонта.

Затем он сжал трубу ладонями, сложил ее и произнес:

— Если не ошибаюсь, не пройдет и двух часов, как мы получим самые точные известия от человека, который ничего не упустил из происходящего.

— Так вы узнали этот корабль? — спросила Каролина.

— По-моему, это «Минерва» капитана Франческо Караччоло.

— Ах, так! — сказала королева. — Ну, если это он, предупредите его, что я желаю говорить с ним, притом говорить первая. Если угодно, генерал, вы можете сопровождать его, но пусть он прежде всего придет сюда.

Генерал откланялся и вышел.

Мы остались вдвоем. Королева вновь взяла подзорную трубу и следила глазами за корветом, пока он не вошел в гавань. Но еще прежде чем войти туда, корабль обменялся сигналами с Кастель делл’Ово, и капитан, не ожидая, пока якорь коснется дна, тотчас спустился в шлюпку, и она заскользила во внутреннюю гавань.

Вдали между тем появились еще пять-шесть судов, более или менее потрепанных; каждое из них двигалось тем медленнее, чем больше оно пострадало.

Когда шлюпка, в которой прибыл капитан корвета, скрылась из виду, королева устремила остановившийся взгляд на входную дверь.

Минут через десять послышались торопливые приближающиеся шаги. Дверь отворилась, и сам генерал Актон объявил:

— Капитан Франческо Караччоло.

Капитан вошел, отвесил глубокий поклон, который я была вольна принять и на свой счет, если бы это меня занимало, и застыл в ожидании вопросов королевы.

— Боже милостивый, — вскричала она, — что мне тут сказали, сударь! Что эти презренные якобинцы опять завладели Тулоном! Неужели это правда?

— По-видимому, правда, государыня, если я здесь! — с печальной усмешкой отвечал князь Караччоло.

— И что же, Тулон так и отдали без боя?

— Мы сражались, государыня, и потому потеряли двести человек убитыми, а еще четыреста захвачены в плен.

— В таком случае объясните мне причины подобного разгрома. Ведь это именно разгром, не так ли?

— В полном смысле слова, государыня, и в полной очевидности события.

— Но кто же смог вот так, в несколько дней, изменить все положение дел?

— Гений, государыня.

— Тот самый Буонапарте?

— Да, Буонапарте.

— Что же он сделал?

— Он обнаружил единственное место, где оборона города была уязвима, прорвался туда посредством штыковой атаки, а потом, закрепившись, стал обстреливать город.

— А потом что? Да продолжайте же! Я вас слушаю, сударь.

— Так вот, государыня, потом… когда от артиллерийских снарядов загорелись дома, когда пушечные ядра засвистели на городских улицах, а тут еще два форта Эгийет и Балагер, присоединившись к форту Малый Гибралтар, открыли по Тулону ураганный огонь, между англичанами, испанцами и неаполитанцами возникли разногласия. Англичане, решившись покинуть город, не посвятив в этот замысел ни нас, ни испанцев, подожгли арсенал, флотские склады и французские суда, которые они не могли увести с собой. Затем они погрузились на свои корабли под огнем французских батарей, бросив на произвол судьбы тех, кто ради них предал Францию и кого они сами предали в свой черед. И тогда, государыня, началась паника и беспорядочное бегство! Англичане дали приказ стрелять по роялистам, пытавшимся вскарабкаться на борт их судов в надежде избежать мести патриотов. Я счел, что не должен следовать подобному примеру, и принял на борт двадцать человек роялистов, в том числе коменданта города графа Мандеса. Я привез этих несчастных сюда, хотя здесь вместо расстрела или гильотины им уготована голодная смерть, если король не сжалится над ними.

— Вы хорошо сделали, сударь! — вскричала королева. — Ваши роялисты не умрут с голоду, я сама даю вам в том слово, потому что, если король откажет им в куске хлеба, я продам мои бриллианты, чтобы эти люди не нуждались.

Караччоло поклонился.

— Не знаю, сударь, — продолжала королева, — простирается ли мое влияние столь далеко, чтобы добиться для вас адмиральского звания, но, как бы то ни было, я буду просить короля и господина Актона, чтобы вам была оказана эта милость… нет, что я говорю, это справедливое воздаяние.

Каролина жестом руки отпустила собеседника; князь поклонился и вышел.

— Что вы на это скажете, сударь? — обратилась королева к Актону.

— Я скажу, государыня, что князь Караччоло предубежден против англичан. Отсюда, вероятно, и та неблаговидная роль, которую он приписывает моим соотечественникам во всех этих событиях.

— Из этого следует, сударь, что вы не поддержите меня на Совете, когда будет обсуждаться присвоение капитану Караччоло чина, по моему мнению подобающего ему?

— Вашему величеству известно, — с поклоном произнес Актон, — что я всегда разделял мнения королевы. А теперь не угодно ли королеве, чтобы я без промедления отдал распоряжения и правительство проявило особое внимание и заботу по отношению к судам, возвратившимся в гавань, и к их экипажам?

— Ступайте, сударь, ступайте! Пусть перевяжут раненых, позаботятся о больных, вознаградят тех, кто отличился доблестным поведением. Мы не настолько могущественны, чтобы позволить себе быть неблагодарными к нашим защитникам.

Актон удалился.

Вечером король возвратился с охоты. Около одиннадцати вечера королеве вздумалось осведомиться о том, чем он занимался и что говорил.

Он отужинал весьма спокойно, за трапезой велел рассказать ему последние новости и, выслушав их, отправился спать, не сказав ни единого слова.

В полночь королева попросила меня сопровождать ее. С изумлением глядя, как она берет кинжал и угольный карандаш, я спросила, что она собирается делать.

— Пойдем со мной, — сказала она, — и ты сама все увидишь.

Я последовала за ней по неизменно пустынному коридору, по которому король обычно ходил к ней. Так мы подошли к маленькой комнате, примыкающей к спальне ее мужа.

Здесь она остановилась, прислушалась, не слышно ли какого-нибудь шума. Но и в комнате короля, спавшего мертвым сном, и в комнате офицера охраны царила глубокая тишина. Королева приблизилась к двери, ведущей в спальню мужа, вонзила в нее кинжал и, передавая мне угольный карандаш, шепнула:

— Он не знает твоего почерка. Поэтому именно ты напишешь здесь на двери, вокруг этого кинжала, то, что я тебе скажу.

Я приставила конец карандаша к деревянной поверхности двери.

— Пиши: «Tutte le mode vengono di Francia!» [39]

Я написала.

— Теперь идем! — сказала она. — Посмотрим, так же ли безмятежно он будет завтракать, как вчера поужинал!

На следующий день, в восемь утра, король прибежал к королеве в ночном халате, бледный от ужаса, дрожащей рукой протянул ей кинжал и прерывающимся голосом, стуча зубами, повторил ей слова, накануне начертанные мною на его двери.

Каролина не выразила удивления.

— Это доказывает, — произнесла она, — что якобинцы успели пробраться даже к нам во дворец.

— Но что же теперь делать? — в отчаянии закричал король.

— То, чего вовремя не сделали ни Карл Первый, ни Людовик Шестнадцатый: опередить их, убивать, чтобы не быть убитым, — ответила королева.

— Э, да я бы ничего не имел против! — сказал король. — Но кого убивать?

39

«Все моды идут из Франции!» (Примеч. автора.)