Воспоминания фаворитки [Исповедь фаворитки] - Дюма Александр - Страница 95

Войдя, Караччоло огляделся, с видимым изумлением заметил присутствие на Совете двух женщин, к тому же одна из них была иностранка, и, отвесив глубокий поклон, застыл, не произнеся ни слова.

— Ну, что там? — нетерпеливо вскричал Фердинанд.

— Король приказывает мне говорить? — переспросил Караччоло.

— Тебе что, нужно особое приказание, чтобы дать ответ на мой вопрос?

— Его величество был один, когда посылал меня…

— Да, — перебила королева, — а теперь он уже не один, но я полагаю, что те, перед кем вы сейчас предстали, вам знакомы.

— Я имею честь быть знаком с их величествами и их превосходительствами, но не имею чести знать эту госпожу, — с твердостью возразил Караччоло.

— Эта госпожа моя близкая подруга, — сказала королева.

— Такое звание достойно всяческого почтения, государыня, — продолжал князь с поклоном, — однако когда речь идет о делах государственной важности…

— Не угодно ли вам приказать капитану Караччоло говорить? — обратилась королева к министру Актону. — Возможно, ваше распоряжение окажется в его глазах более весомым, чем те, что исходили от короля и от меня.

— Да полно, говори же! — сказал король.

— Государь, — начал Караччоло, — командующий французской эскадрой не кто иной, как адмирал де Латуш-Тревиль.

— Это еще что за адмирал де Латуш-Тревиль? — спросил Фердинанд.

— Один из лучших моряков Франции, государь. В тысяча семьсот восемьдесят первом году именно он вместе с капитаном Лаперузом — Лаперуз тогда командовал «Астреей», а Латуш-Тревиль «Гермионой» — выдержал пятичасовое сражение с четырьмя английскими фрегатами и двумя корветами и, несмотря на численное превосходство противника, с честью вышел из схватки.

— А сюда он зачем пожаловал?

— Он отказался открыть мне свои намерения, государь. Но сказал, что через час он пришлет к вам своего старшего помощника и тот даст все необходимые объяснения.

— Что ж, — сказал король, — давайте подождем объяснений господина… виноват, я ошибся — гражданина Латуш-Тревиля.

— Боюсь, государь, — заметил Актон, — что нам грозит спектакль, подобный тому, что разыгрался в порту Неаполя в начале царствования августейшего родителя вашего величества. Адмирал Мартин прибыл тогда от имени Англии и Австрии указать здешнему правительству, что ему следует сохранять нейтралитет в итальянской войне.

— Да, да, — заметил Фердинанд, — и офицер, которому было поручено вести переговоры от имени коммодора, даже повел себя ужасно дерзко: вытащил из кармана часы, сверил их со стенными — кстати, они и поныне на прежнем месте — и дал королю два часа на то, чтобы подписать договор о нейтралитете и приказать Монтемару возвратиться со своим войском в пределы королевства.

— И как же поступил король, ваш отец? — спросила королева.

— Черт возьми! — отвечал Фердинанд. — Поступил так, как требовала Англия.

— Но, государь, — вскричал Караччоло, забыв, что его мнения никто не спрашивал, — ведь в то время город был совершенно беззащитен: ни оборонительных укреплений, ни гарнизона, ни запасов продовольствия! И при дворе тогда не было военных, а министры оказались слишком робки, теперь же…

— Помолчи! — сказал король. — Тебя не спрашивали!

— Напротив, продолжайте! — вмешалась королева. — Мы хотим знать обстоятельства дела.

Затем, повернувшись к королю, она прибавила:

— Вы позволите, не правда ли, государь?

— Вы прекрасно знаете, что я позволю все, — отвечал Фердинанд, — и это, впрочем, уж будьте уверены, отнюдь не помешает мне поступать по собственному усмотрению.

С этими словами он поднялся и вышел.

— Итак, сударь, — королева повернулась к Караччоло, — вы сказали: «Теперь же…»

— Теперь же, — продолжал капитан, — город обильно оснащен пушками, войсками, оружием и военными припасами. Умело направленным огнем пушек Кастель делл’Ово и Кастель Нуово можно заставить французские суда отойти от города на расстояние полета ядра.

— Король утверждает, что наш порох никуда не годится, — сказала королева.

— Что ж, государыня, — отвечал Караччоло, — тогда попробуем абордаж. Пусть мне дадут в порту три сотни лодок, я их сам возглавлю, и мы атакуем флагманский корабль.

Вошел король. Услышав последнюю фразу Караччоло, он пожал плечами.

— Прошу прощения у вашего величества, — сказал Караччоло, — но берберийские и малайские корсары всегда так поступают.

— Сударь, — произнесла королева, — во имя Неба, прислушайтесь к словам капитана. Ведь здесь речь идет о чести вашей короны.

— Это еще не все, государыня, — заговорил Караччоло, обращаясь теперь уже к королеве, ибо понял, что она на его стороне. — Ведь в это время года гавань Неаполя весьма неуютное место. Насколько я знаю наш климат, — продолжал он, поглядев на небо, — мог бы даже поручиться, что не пройдет и суток, как разыграется сильный ветер и он заставит французские суда выйти в открытое море. Его превосходительство господин военный министр сам моряк, он может подтвердить, что я говорю правду.

— Отвечайте, генерал! — сказала Каролина.

— Действительно, — заявил министр, — в словах господина Караччоло много правды. Но у нас уже нет времени, чтобы подготовиться к схватке.

— Нет, генерал, — возразил капитан. — Дело в том, что, как только я заметил на горизонте первый парус, я отдал команде моего корвета все необходимые приказания, словно уже был уверен, что это парус вражеского корабля. Не сомневаюсь, что капитаны других судов нашей гавани поступили так же.

— Итак, государь, — королева посмотрела на Фердинанда (он сидел, закинув ногу за ногу и постукивая по полу каблуком), — что вы скажете?

— Как видите, сударыня, я не говорю ничего.

— Тогда что же вы делаете?

— Жду.

В то самое мгновение, когда король произнес это слово, раздался первый пушечный выстрел. За ним последовал второй, третий.

— Ах! — воскликнула королева, вскакивая и бросаясь к окну. — Кажется, это Кастель делл’Ово открыл огонь.

— Да, государыня, — отозвался Караччоло, — но стреляют холостыми. Крепость приветствует посланца господина де Латуш-Тревиля. А вот и Кастель Нуово вторит ей.

Действительно, залпы следовали один за другим с равными промежутками, и можно было насчитать ровно двадцать один выстрел — приветствие, установленное между дружественными государствами.

— Ваше величество разрешит мне удалиться? — спросил Караччоло, обращаясь к королеве. — Мне больше нечего здесь делать.

— Мне тоже, — отвечала королева, — я уйду отсюда одновременно с вами. Идем, Эмма!

Королева сделала мне знак следовать за ней. Я повиновалась. Караччоло отступил, чтобы пропустить нас перед собой, и отвесил королеве глубокий почтительный поклон. Однако когда я поравнялась с ним, он выпрямился и окинул меня таким презрительным взглядом, что краска стыда залила мое лицо.

Это было уже второе оскорбление, нанесенное мне им в тот день.

Королева шла быстро, не оглядываясь даже затем, чтобы проверить, следую ли я за ней. Дойдя до дверей своей комнаты, она бросилась туда, рухнула на канапе и сжала голову руками.

— Ну вот, — сказала она, — ты видела его! Мой зять Людовик Шестнадцатый рядом с этим человеком — сущий лев. О, нам придется испить до дна чашу позора, милая Эмма, если только твое правительство не придет нам на помощь.

— Государыня, — отвечала я, — хоть я всего лишь слабая женщина, весьма далекая от политики, мне представляется, что во всем этом министры виноваты не меньше, чем король.

— Чего ты хочешь! Все эти людишки вовсе не министры, это просто лакеи… Ах! Мой бедный Джузеппе! Если бы ты был здесь, ты никому бы не позволил оскорблять свою королеву… Вот, слышишь, опять палят. Французская республика вступает во владение землями Неаполя… А этот Караччоло, право же, сильная натура.

— Пусть ваше величество позволит мне в отношении к этому господину ограничиться восхищением, но обойтись без приязни. Он был более чем невежлив со мной.

— Эти неаполитанские аристократы все таковы — они или пресмыкаются, как последние лаццарони, или надуты чванством, словно бароны Священной империи. Караччоло хотят, чтобы их считали потомками греческих императоров. Они высокомерны, но, по крайней мере, храбры. Ты сама видела: если бы ему приказали на своей «Минерве» пойти на приступ флагманского корабля, он пошел бы как на праздник. Все же такие люди нравятся мне больше, чем те, что гнутся, словно тростник, при каждом порыве ветра.