Вампиры в Москве - Клерон Кирилл - Страница 77

Внезапно люди исчезли или остались за спиной — опер предпочел не оглядываться. Справа потянулись унылые безжизненные дома с пыльными чахлыми деревцами, слева — двухметровый каменный забор. Булыжники мостовой трещали от нещадного солнца, не так давно прошедшего зенит, а под ногами валялись части домашних животных: свиные головы, бычьи внутренности, лошадиные копыта… Иногда попадалось коровье вымя, иногда — раздавленный индюк, иногда — безголовая туша с вывороченными кишками. От всего этого мяса шел столь жуткий смрад, что хотелось зажать ноздри. Один раз Малючков даже поскользнулся на лужице еще не засохшей крови и упал, ткнувшись носом в чьи-то вонючие потроха.

Скоро дорога расширилась и уперлась в площадь. Посредине возвышалась виселица, на которой болтался обезображенный труп:

(— наверное, базарный вор. вот как с этими негодяями надо разбираться)

Над трупом усердно трудились крикливые вороны, вырывая по кусочкам чуть протухшую плоть. Видимо, во время пыток, у висельника вырвали сердце и отрезали кисти обеих рук и все это добро положили на большое серебряное блюдце, причем сердце лежало в ладони левой кисти, покрытое кистью правой. Блюдо стояло рядом с виселицей и над ним роем кружились жирные зеленые мухи. Не каждый день их баловали подобным деликатесом!

На площади царили такие же мертвое тишина и безлюдье, как на последнем участке дороги. Лишь в отдалении гулко слышалось то ли мерное цоканье копыт, то ли скрежет ногтей по камням. Скорее, последнее, ибо откуда-то из полуденного марева появились три огромных кота. Гнусно мурлыкая и облизываясь, словно после обеда новорожденными мышатами, они направились к сочному «гамбургеру» из мертвечины. Двум совершенно одинаковым черным муркам полагались кисти рук, а их главарю, на шее которого, словно амулет, «висело» белое пятно — сердце висельника. В этом распределении благ Малючков почему-то не сомневался.

Коты мягко, почти невесомо, продвигались к блюдцу и в них опер неожиданно узнал вчерашних «гостей» бомбоубежища. Но вовсе не поэтому пупырышки застряли под кожей, когда холодок крупной дробью пытался «пробить» позвоночник, вовсе не поэтому мурашки плотно покрыли тело, как веснушки на солнце покрывают лицо рыжей девчонки. Не поэтому.

Коты на площади совершенно не отбрасывали тени в лучах полуденного солнца, и в этом не оставалось никаких сомнений. А разве не страшен тот, кто не имеет тени?! Но это разные коты? Едва ли, вторая такая кошачья своры — это уж слишком!

Дойдя до заветного блюдца, кошачий главарь мягко остановился, подслеповато осмотрелся по сторонам и пробормотал на человеческом языке:

— А зачем нам питаться всякой падалью и трупятиной, когда такой свежачок рядом простаивает?

Разумно. Две здоровые кошатины, как по команде, вожделенно и плотоядно уставились на Малючкова, и вторая волна холода начала двигаться в обратном направлении — от переносицы к пяткам. Там, где волны встретились, начался ступор.

Обнажив зубы, острые, как наточенные ножи, коты обошли блюдце и стали двигаться на живое. Чем ближе они подходили, тем огромней становились, тем бешеней билось сердце и активнее кошки скреблись на душе. Коты болтали, как люди и хотели съесть живого человека — советского милиционера, и это еще куда ни шло: хищники-мутанты, обученные русскому речи и посланные врагами правопорядка. А вот с тенью все обстояло гораздо хуже. Ее ведь так и не было! Вот тень от виселицы, вот слегка шевелится тень от висельника, даже от мерзкого блюдца, и то видна. А коты, живущие без тени как в… Сказке о потерянной тени? Нет, это что-то другое. Он когда-то читал о тех, кто живет без тени, но не мог вспомнить, о ком именно шла речь. В любом случае, о ком-то очень нехорошем, очень… черном. .

Опер громко и грязно выругался, но ни один звук не потревожил неподвижный горячий воздух, словно слова провалились в живот. Словно ему откусили язык словно тому, из подвала-морга.

Между тем, взяв опера в кольцо-треугольник и приблизившись на расстояние около метра, коты встали на задние лапы и начали расти. Да, неудачно он выбрал позицию, пустив одну из этих тварей за спину. Надо бы перегруппироваться, хотя, какая разница — все равно он сейчас не более чем мышь.

Выход оставался один — очнуться, очнуться от этого мерзкого сна, от этого невообразимого бреда. Сон не хотел отпускать, «о сработал механизм самозащиты — из последних сил мозг отпрянул от грани сумасшествия, соскочил, как рыбка с крючка и послал импульс на глаза:

(— открывайтесь…)

Глаза с трудом повиновались.

Малючков очнулся в липком поту и начал бешено озираться, как загнанный зверь. В раскрытое окно вязко лился душный августовский закат. Липкий пот напомнил:

(— значит, жив. мертвые не потеют — какая веселая шутка!)

Сон прошел, но облегчение не наступало. Было не просто страшно, а жутко, ибо страх и жуть коренятся в разных слоях психики. Жуть сконцентрирована в глубинном подсознании, на самом дне души. где еще царствуют кровавые языческие боги. Страх же находится там, где библейский бог обещает грешникам адские муки. Когда человеку страшно, он хочет спрятаться, укрыться. Когда жутко, хочет бежать… Нет, ноги сами бегут.

Вот и Малючков вскочил с кушетки, дико озираясь по сторонам и начал лихорадочно носиться по небольшой квартире, натыкаясь на углы, сбивая какие-то пустые коробки и везде зажигая свет — в кухне и санузле и прихожей, торшер, люстру, ночник. В поисках неизвестно чего он заглядывал за занавески, смотрел под кровать, резко распахивал дверцы шкафа. Даже в духовку плиты заглянул, засаленный противень вытащил:

(— конечно, там никого быть не может, я знаю… но на всякий случай надо проверить)

На кухне опер за что-то зацепился и грохнулся на пол, отбрасывая в сторону табуретку. Перед его носом кучкой лежала застывшая кашица из мозгов с кровью:

(— господи, когда же это наваждение окончится? словно в том кошмарном сне, по дороге к площади…)

Некое спокойствие наступило лишь при полной иллюминации. Свет порождает тени, но когда его много, тени прячутся по темным углам. Сны есть сны и не связаны с реальностью '— ни котов, ни новых трупов в квартире не обнаружилось. Никакие это не мозги под кухонным столом. а засохшие кильки в томатном соусе. Стыдно, товарищ опер! Испугались, как ребенок. Но чу, что это за звуки? Ах да, это все еще странная кассетка на автореверсе крутится, порождая столь чудовищные и нелепые образы:

Я крикну:

— Эй, спаси! — и жду ответ…

Но пусто небо, никого там нет

Малючков затравленно посмотрел в окно. Поздний вечер, почти не отличимый от ночи. Рваные облака поймали в сети бледную луну и волокут ее по небу. Накрапывает дождь и в лунном свете капли кажутся каплями лунной крови. Непривычная тишина с вкраплениями сердцебиения ужаса…

Прочь!

Забыв опечатать квартиру, даже и не захлопнув дверь, перепуганный опер рванул в московскую темень. С него довольно! Ему тоже жить хочется.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

БУХАРЕСТ-МОСКВА

ИЗВЕСТНЫЙ ВАМПИРОЛОГ

Сложно ответить, почему мы выбираем ту или иную профессию, почему одни из нас становятся кровожадными маньяками, другие с удовольствием описывают их жуткие похождения в бульварных романчиках, а третьи с упоением заглатывают страницу за страницей и просят продолжения. Можно говорить о переплетении ген, перипетиях судьбы или вспоминать пошлую и бульварную теорию Ломброзо, но как рационально объяснить историю, произошедшую с Лилиан Эминеску?!

Лилиан работала бухгалтером крупного часового завода в центре Бухареста, уже пять лет состояла замужем за главным инженером того же предприятия и любила пить слегка разбавленное красное вино с мамалыгой и брынзой. Ничего особенного. Экономический кризис, уже несколько лет бушевавший над Румынией, их семью особо не затронул. На фоне все более нищающего народа, Лилиан могла себе позволить и новые платья, и рестораны по праздникам. Детей пока не заводила, но планировала в недалеком будущем. А пока, казалось, живи да радуйся. И вдруг, совершенно неожиданно для всех, она начала чудить: бросила хорошего мужа и перспективную работу, и все ради того, чтобы стать исследователем вампиризма, его истоков и течений, сопутствующих правды и вымысла. Произошло именно это, но что же именно произошло?