Ящик водки. Том 3 - Кох Альфред Рейнгольдович - Страница 21

Да все и так знают, что он примерный семьянин (жена Anne-Marie, двое детей). А Сенна, его заклятый противник, живет в грехе со своей шикарной girlfriend, заметьте. Прямо художественный фильм наяву.

Заключительные кадры этого трогательного сюжета: Сенна обогнал Проста на девять секунд и выиграл Grand Prix. Прост, однако, оставил при себе титул чемпиона года. Сенна великодушно обливает соперника шампанским «Moet» из ведерной бутылки, основную часть содержимого вылив, однако, себе на голову.

Вроде бы победила дружба. В следующих сериях Сенна, видимо, должен исправиться и стать положительным героем. Он перестанет драться, ругаться матом, женится на своей Адриане и станет примерным отцом нескольких ангелочков (мы уже распознаем либретто мыльной оперы, и легко догадаться, какая роль достанется красавцу-исполнителю, кстати сказать, бразильцу). И как это странно, что все заранее знали: Сенна победит в Аделаиде! И те, кто болел за Проста и сладко переживал за любимца, — те тоже знали.

А потом Сенна разбился.

…Из всех городских parties, которые не прерывались в течение гонок, мне больше понравилась non-stop гулянка у капиталиста-электронщика Джона Уайтинга (мы с ним познакомились, выпивая в La Trattoria ): она продолжалась четыре дня и проходила на свежем воздухе, в самой интересной точке Аделаиды. А именно — в павильоне на треке.

Такой четырехдневный марафон Уайтинг проводит каждый год с 1984-го — с первого австралийского Grand Prix. Арендует клочок территории над треком, строит там павильон, завозит мебель и холодильники, выпивку и закуску и устраивает себе и своим компаньонам маленький отпуск.

Все приглашают друзей, и компания собирается человек в сто, которая, с одной стороны, смотрит все гонки (болиды проносятся под павильоном, и еще можно с ТВ сверяться), а с другой стороны, самым приятным образом проводит время.

— Люблю Formula-1, — признается со счастливой улыбкой Уайтинг. — Это как карнавал! Но только не надо писать про мое party: не хочу, чтобы моя страна выглядела в глазах иностранцев плохо.

Мне, однако, удалось его убедить: мало плохого в том, чтобы пить шампанское, плясать и наблюдать за гонками. Напротив, даже очень многие позавидуют.

Уайтинг рассказал, что такие каникулы обходятся ему каждый год тысяч в 90 американских долларов (это с выпивкой и закуской на 400 человеко-дней), но денег ему на такое замечательное развлечение не жалко.

Одним из самых почетных гостей гонок был старый «битл» Джордж Харрисон, знаменитый любитель privacy. Он прятался от публики в «Hilton», почему-то не в люксе, но в обыкновенном двухместном номере. Свое уединение он нарушал редко: посмотрел заезд, а еще сделал круг по треку на «McLaren Fl Experimental Prototype-5» (пассажирский автомобиль в стилистике «Ferrari», только покруче). Сильно постаревший со времени своих австралийских гастролей 1964 года, но по-прежнему в джинсах и простецких парусиновых туфлях, он залез внутрь этого темно-зеленого экспериментального красавца и помчался. А после, когда вылез из машины, задумчиво сказал в пространство:

— Может быть, я бы и взял себе такую… если б скидку дали (с цены в 2,4 млн. австралийских долларов). Хорошая машина, хотя… я к этому как-то остыл. Это в шестидесятые у меня был «Ferrari», я гонял, как маньяк, а сейчас… — И еще про шестидесятые, тоже ностальгически: — Иногда мне так не хватает Джона…

Теперь они там, наверно, вместе.

Свинаренко: Помнишь, мы как-то сидели в кабаке, и вдруг туда приехал журналист N.?

— А, который порножурнал выпускал?

— Ну, типа.

— Он еще хороший комментарий про Волочкову написал.

— Когда-то он у меня в отделе работал. И вот он в 93-м лежал помирал. У меня много записей в ежедневнике про него. Типа, завезти ему некий реополиглюкин, бананов или там пива. Он исхудал вдвое, зеленый был, синий…

— Ха-ха-ха!

— Чего ты ржешь?

— Я вспомнил, как он Волочкову сравнивал с Глубокой Глоткой.

— А. Ну вот. Он собрался помирать — вызвал семью с Камчатки, чтоб попрощаться с детьми. Окрестился. И так он лежит, помирает… Неделю лежит, месяц, другой… И никак не помирает, а вместо этого посвежел так, пачку наел… И он уже не изможденный, а румяный.

— Раблезианского типа.

— Ожил. Ну и слава Богу…

И еще — суды, важная тема. Я заметил в 93-м году, что больше времени трачу на разборки по уже вышедшим заметкам, чем на организацию производства новых. Все стали подавать в суд — отдел преступности, ну что хорошего он может написать про людей? Это ж не отдел культуры какой— Нибудь там… Я искал адвокатов, они работали, после сбегали, я новых искал. Один известный адвокат мне, помню, предлагал денег — чтоб я ему поддался и проиграл дело. И чтоб он еще больше прославился. Он мне предлагал денег в размере суммы иска, чтоб я сдался и их выплатил. Я его в шутку спрашиваю: «А как же я буду расплачиваться?» Он оживился: «Ничего, придумаем, как отрабатывать!» То есть он из меня хотел сделать дурака, и чтоб я ему еще был должен. Вот — настоящий лойер!

А я, надо сказать, ни одного иска не проиграл. Один, самый тяжелый, тянул, тянул… Оспаривал решения… Его потом уже после меня продули. Когда Пьяных командовал преступностью. Но, по крайней мере, за счет инфляции это с 2000 долларов до 500 упало.

— А Пьяныху сколько лет?

— Он нас лет на десять моложе. Он на первом курсе стал понимать то, к чему мы на четвертом десятке стали подходить. Как нас подъелдыкнул в предисловии к первому тому Парфен, жизнь потрачена на постиженье того, что должно быть понятно в самом начале… Хорошая формула! Красивая.

— Во всей этой подколке, с которой я в принципе согласен, мне не понравилось то, что у Парфена как бы была другая жизнь. Как будто то, что мы изучили в результате жизни, он знал с самого рождения. Это он в Череповце узнал, наверно?

— Ты знаешь, может, он и прав. Он с самого начала там, в Череповце, взялся за попсу, он же не про Моцарта писал. Сразу чисто на рынок начал работать. Он какой-то очень взрослый. Серьезный такой.

— А потом все равно пришел к Российской империи. И к Пушкину. Так что — какая разница? От перемены мест слагаемых сумма не меняется. И пришел к тому же, к чему мы. Причем в том же возрасте и в то же время.

— Мне все-таки кажется, что он более трезвый человек, чем мы.

— А трезвость, она чем меряется? Километрами? Литрами? Деньгами? Чем?

— Ну… Жесткой прагматичностью. Он какой-то очень немецкий. Ты против него так просто совсем русский.

— Я — наполовину русский..

— А он против тебя — ну чистый немец.

— Нет, он способен на нерациональные поступки. Вот взять хоть довольно теплое интервью с Ахмедом Закаевым. (Это было задолго до скандала с убийством Яндарбиева. — Прим. ред.) Что, оно ему в плюс?

— В плюс. Это просто профессионализм — показать то, чего не покажут другие.

— Но можно отгрести взысканий вплоть до потери места.

— Да ну, с Леней, мне кажется, можно договориться.

— А зачем ему создавать почву для того, чтоб с ним начали разговаривать?

— Вот когда была разборка с НТВ, все бегали, митинговали, а Леня спокойно себя вел.

— Да многие так! А Таня Миткова — что, тоже немка?

— Ну, может, и не немка, но у нее же муж чекист. Думаю, он ей разъяснил тогда «политику партии». Ну вот откуда это совок опять всплывает? Давненько я таких терминов не употреблял даже в шутку. Хотя, конечно, я их только в шутку и употреблял. В злую, недобрую шутку.

— Ну и что, что чекист? А рейтинги-то зашкаливают.

— Молодец. У нее такое лицо… Она так хлопает ресницами…

— И хорошие новости делает.

— Это уже не так важно. Мне кажется, мужикам на нее приятно просто смотреть, этого достаточно. Новости — это не так важно. Главное, это ее лицо, глаза, взгляд. А еще в 93-м начался Сурков. Специалист по PR, он у меня так в календаре был записан. Телефон его тогда был, пожалуйста, 955 6931.

— А чего он от тебя хотел?