Ящик водки. Том 4 - Кох Альфред Рейнгольдович - Страница 35

Да, приходится признать: книжки Ильфа и Петрова — страшная, смертоносная политическая сатира! Слегка выйдя за рамки «12 стульев» и всмотревшись в более поздние претензии Бендера к Корейко, мы леденеем от ужасной догадки: это же пародия на отношения Ленина с классом капиталистов! (Или налоговой полиции с олигархами и естественными монополиями.) Поделись нетрудовым богатством! Поделился, достали его. Ну а много толку с того отнятого чужого богатства? Отобрала его и пропила какая-то сволочь (румынские ли пограничники, русские ли революционные пьяные матросы с люмпенами)… Разбитая же мечта о Рио в белых штанах — это воплощение несбыточной мечты о социальной справедливости.

А гляньте на отношения Бендера и мадам Грицацуевой. Он ею просто пользовался в своих корыстных целях. Мадам Грицацуева — большая, рыхлая, бестолковая, малограмотная, вдовая, не прибранная к рукам, доверчивая — это не что иное как образ России.

В 98-м я съездил в Швейцарию и там проехал по набоковским местам. Встречался с Дмитрием, сыном писателя. И написал про это. «В некотором смысле судьба нам помогла. В мае 40-го мы должны были на последнем пароходе из Франции отправиться в Нью-Йорк. Но удалось получить каюту на предпоследнем. Наши нервные матросы в пути стреляли по китам, за отсутствием немецких подводных лодок, которые потопили тот последний пароход… Вы знаете, какая была главная причина их переезда в Монтре? Очень трогательная: я в Милане заканчивал мое учение как оперный певец, и родители хотели быть недалеко от меня. Отец сам это сказал. Почему не в Италии? Италию он любил, но нельзя жить в Италии, если зависишь от телефона, от телеграфа, от почты, — там слишком много забастовок, слишком много затруднений политических. Им нравилось, что Монтре — это старый уголок древней Европы. Когда-то, в начале века, мамина семья приезжала сюда на летние каникулы…»

Сестра писателя Елена Сикорская рассказывала про великого брата: «Когда мы жили в Петербурге, на Морской, — мы почти никогда не общались! Мы подружились страшно, когда оказались в Крыму, мне было 13 лет, а ему 19. Мы часами были вместе… Он меня научил…

Наступила пауза. Она вспоминала то лето… Пока она молчала, я вдруг придумал престранную мысль… Я в эту паузу был ударен мыслью про Лолиту! При чем тут это? При том, что Елена была тогда страшно симпатичной и привлекательной нимфеткой — иначе, подумайте, с какой бы стати взрослый юноша стал возиться с такой пигалицей? Это единственно возможное оправдание… Но она-то была недоступной! Совершенно также, как несовершеннолетняя Лолита, и даже еще больше — будучи родной сестрой. Не буду вам вслед за Набоковым еще раз повторять писательские слова про то, что сюжет он взял из головы и только из нее одной. Допустим, что так. Но откуда это взялось в голове? Я представляю себе, причем с необычайной, автоматической легкостью, как это видение измучивает его. Видение девочки, которая смотрит на него влюбленными глазами, — но никогда, ни-ког-да не будет ему принадлежать. Или будет — это я про набоковский роман «Ада», списывающий плотскую любовь брата и сестры».

В 98-м же я пару-тройку раз съездил в Шампань и соответственно про это написал. Мой знакомый, отставной полковник Пьер, в те годы владел там замком, который после, уходя на покой, продал. Жалко, а что делать? Это было тонко — ездить в chateau в Шампани и там пьянствовать… Я провозил водку, Пьер выставлял свою шипучку, и мы славно проводили время в беседах… Даю цитаты.

«Вспоминается классика: старосветские помещики. Въезжаешь, бывало, в ворота Chateau de Bligny, оставив за собой трехчасовую — от Парижа — дорогу, а на крыльцо спешит уж милый старик Пьер, усатый отставник спецназа, волоча правую ногу — память об индокитайской кампании. Ас ним жена, Люсьен, бодрая близорукая блондинка… Объятия, четырехкратные французские — чмокание воздуха — поцелуи, и за стол, поближе к камину. И вот уж из погреба несут домашнего вина. Домашнего? Ну да. Дом, то есть замок, — в Шампани, вокруг 19 гектаров виноградников, и винзаводик свой тут же поблизости, и подвалы бескрайние под замком, а там — когда сто тыщ бутылок настоящего французского шампанского, когда сто двадцать, смотря по урожаю, год на год не приходится. На этикетке картинка с натуры: этот вот самый замок, где как раз все и происходит, и его название: Chateau de Bligny. Картинка весьма подробна. Вот окошки — это мы тут выпиваем, а там зала, в которой роскошный, во всю стену, древний витраж. Вот хозяйский кабинет с компьютерами, там — увешанная старыми картинами галерея…

Шампанское бывает только французское, да и не вся Франция для этого годится, а только бывшая провинция Шампань — да и та не целиком, а только малые клочки ее. Самый из них большой начинается, если ехать от Парижа, за Ла-Ферте-су-Жуар и тянется по реке Марне, и на востоке доходит почти до Сен-Дизье, под которым есть еще два крошечных клочка. Захотите найти на карте, ориентир такой: там сливаются речки Сена и Об, последняя, в отличие от нашей, без мягкого знака. Еще одна территория, поменьше — вокруг тихих сонных городков Бар-сюр-Сен и Бар-сюр-Об; в 15 километрах от последнего как раз и стоит Шато-де-Блиньи. И еще три клочка — это поля у таких же игрушечных городков: Marcilly-le-Hayer, Montgeux и, наконец, Brienne-le-Chateau.

Вот, собственно, и все. Только тут.

…На стол ставится новая бутылка — это полуторалитровый магнум: чтоб лишний раз не бегать в подвал.

…А если сразу все не выпили, что делать? Пробку обратно засунуть, чтоб не выдыхалось? Ну— Ну, попробуйте… Не лезет? Это вас отечественная химическая промышленность избаловала. Никогда не пейте вина из бутылок с пластиковыми пробками! Настоящее шампанское закупоривается исключительно натуральной пробкой, которая книзу расширяется раструбом, и без специального станка вы ее обратно не впихнете. Но выход есть: вставьте в горлышко бутылки обычную вилку, зубьями вверх. Не знаю, как это явление объяснить с научных позиций, — но скорость выдыхания сильно падает.

…Чем закусывают шампанское? К примеру, вы решили выпить шампанское как аперитив. Удачная мысль, поскольку вы будете исследовать букет «свежим ртом» (подстрочный перевод с французского). А какую легкую закуску подать к этому аперитиву? В Шампани часто в таком случае подают крохотные пирожки с сыром. Еще хороши мелкие моллюски. Лучше всего — устрицы. Неплохо подходят оливки — по той причине, что они не забивают вкус вина. Еще хорошо закусывать шампанский аперитив ломтиками черной редьки… Надо их посыпать крупной солью, чтоб сок пошел. И никакого масла, только редька и соль! Впрочем, когда нет экзотической редьки, сойдет и простая черная икра.

Если вы остаетесь с шампанским и дальше, после аперитива, сразу откажитесь от идеи заказать бифштекс или баранину — под них придется потребовать красного. Уместней заказать что-нибудь морское — рыбу, омаров, моллюсков. Можно птицу. Или, вот забавно, дичь! Да, гурманы полагают, что с шампанским хорошо сочетается маринованный дикий поросенок. Если вы решили держать марку и не отступать от шампанского до конца, до десерта, — то возникнет вопрос: какой же брать сыр? Выбор тут небогат: либо овечий, либо швейцарский.

И, закругляясь, закольцовывая тему шампанского, скажем, что очень хорошо шампанское и для опохмелки. Французы это отлично знают, но по своей скупости часто предпочитают обходиться аспирином».

В общем, я занимался рутинной газетной работой. Причем это была не новостная журналистика про сенсации — а такая неоперативная, несрочная. Это был какой-то аналог старой советской журналистики, подобие очерков, которые шли в «Литгазете» или там в толстых журналах. С такой работы при старом режиме фактически шли на пенсию. По советским понятиям, верх карьеры — не той, что вверх, в отдел пропаганды ЦК КПСС, — а другой, той, что вбок или же вглубь. За это и деньги платили, и публика это читала со вниманием. В основном, думаю, оттого, что авторы таких текстов показывали кукиш в кармане, как-то тайком, замаскированно поругивали режим. Это был такой негромкий свисток, в который пускали незначительную часть пара. При новом же режиме такая журналистика не имела перспектив, поскольку казание кукишей перестало иметь смысл. Это была задним числом такая игра в большую журналистику, некая ностальгия. Так, если в детстве человек не наигрался в какие-то игрушки, потом пытается наверстать — покупает себе мотоцикл и ездит на нем вокруг дома. Бесцельно. Ему сам процесс интересен. Вот так и я писал и с упорством, достойным лучшего применения, издавал эти свои книжки… Первую, про Америку, я как раз и отнес в издательство в самом конце 98-го.