Ящик водки. Том 4 - Кох Альфред Рейнгольдович - Страница 42

— Пи…деж, нет у него никакого таксопарка. Это чисто брайтонский базар такой. «Я типа вообще-то брокер на бирже, денег лом, а такси вожу просто так, для фана, просто мне нравится ездить». Это их любимое занятие — врать, что они жутко богатые.

— Почему? Это был не Брайтон, а Бостон уже. Я думал, там другая схема…

— Та же. Они и в Германии такие же — русские эмигранты.

— Ну, хер с ними. Что меня там удивило, так это встреча с нашими братками — в Чайна-тауне Бостона, в японском кабаке. А? На обочине всего — и вдруг они. Понимаешь, да?

— А Брайтон — это не обочина?

— Ну, на Брайтоне я бы такому не удивился… И еще с Березовским я тогда провел беседу в Гарварде. Ну, собственно, что тут о нем сказать? Он мне изложил свое видение смысла жизни — что он якобы в экспансии.

— Ну, это не его тема. Это тема Сахарова. Он его все время цитирует.

— Сахаров… А он ее подавал как свою. В чем тут смысл? Что биомасса пытается расшириться, съесть конкурентов — и все?

— Да. Я-то не согласен с этим.

— Я сам не согласен. Но я пытаюсь понять — вроде ж он человек результативный, энергичный. Интересно, что у него такая именно концепция…

— У Льва Толстого есть рассказ «Кавказский пленник», помнишь? Про Жилина и Костылина. Одного убили, а другой терпел, терпел, терпел, терпел — и его освободили в конечном итоге. Когда штурмовали аул потом русские войска, помнишь?

— Один слил, а другой начал сражаться — так и что?

— А то, что смирение важнее гордости.

— Это кто тебе сказал?

— Христос.

— Тебе?

— И тебе.

— Ну ты же все равно никого не слушаешь.

— Ну почему? Я стараюсь не выё…ываться особенно сильно. Может, у меня не очень хорошо получается, но я стараюсь.

— Ну, Алик, здесь все свои, мог бы тут не пи…деть.

— А чего — я вые…ываюсь?

— Да выё…ываешься, конечно.

— Да ладно! Вот по сравнению с тем же самым Вовой Жечковым, что — я сильно выё…ываюсь?

— Ну, он так выё…ывается — чисто дурака валяет, для развлечения и веселья, как мне кажется. А ты выё…ываешься — всерьез.

— Как ты говоришь, как я выё…ываюсь?

— Я тебе потом расскажу, это не для печати. Давай мы ближе к телу, к нашей теме — 99-й год. Не забывай, был как раз еще юбилей Пушкина. Среди прочего я написал смешную заметку про выставку Юрия Аввакучова. архитектора. Тема была «Пушкин и деньги». Я, соответственно, написал об этом заметку в журнал «Деньги» же. Логично, да? Суть была в том, что он из всех писем Пушкина выписал куски про деньги. И написал их на вырванных тетрадных листках, корявым почерком, — в той стилистике, в какой нищие себе заготавливают картонки с мотивацией. И он всю выставку — это в галерее XXL — увешал вот этими выписками, типа: «Что вы все спрашиваете, как Онегина править и сокращать, — да правьте, режьте, как хотите, лишь бы быстрей бабок прислали». И так, когда надергано отовсюду и свалено в кучу, получается очень выразительная картина. Пушкин и деньги. Почитав эти отрывки, начинаешь думать, что Александр Сергеич волновался главным образом о бабках, то есть был нормальным живым человеком. А все прочее у него было в свободное от денег время. Да… Так вот. Съездил я, значит, в начале января в Гарвард, а оттуда с кратковременным заездом в Москву полетел в Давос. Ты же и там тоже был?

— Да был как-то.

— И это там называется, как ты верно заметил…

— …Всемирный экономический форум.

— Там народ большей частью катался на лыжах, при том что кто-то временами где-то заседал, какие-то обеды давались, как обычно… Давос — городок такой маленький, симпатичный, даже красивый.

— Да. Но каталка там говно. По сравнению с Куршевелем.

— Не знаю. Я не лыжник. Демонстрации там были этих… как их назвать-то… они еще не назывались тогда антиглобалистами, но протестовали уже. Видимо, они были в зародыше. Швейцария, Давос. Там как раз в тот заезд Россия ушла с первых модных мест на предпоследние, на сороковые, что ли, места. То есть уже они встали на позицию: ну Россия, ну все понятно с ней, — ничего особенного. Вот этот пафос, эксклюзив, что мы не такие как все, что у нас какие-то уникальные процессы идут, за которыми весь мир должен следить открыв рот, — этот пафос…

— …уже ушел. И слава богу.

— Вот там это было очень заметно… Еще там смешной случай был, — знаешь, бывает, начинаешь чего-то говорить, а потом понимаешь, что —ты чего-то не то несешь. Бывает с тобой такое?

— Да.

— Ну так вот, я там как-то с Квасьневскнм разговаривал. С президентом польским. И я ему начал чего-то гнать — сначала про то, что Польша такая страна симпатичная… А потом смотрю, у него физия кислая делается. С чего бы, думаю? Я ж вроде с комплиментами? И вдруг соображаю, что я хвалю «Солидарность», восхищаюсь, как они тогда коммунистов придавили, — а Квасьневский-то как раз из этих коммунистов… Попал!

— А вы это все по-русски? Он по-русски говорит?

— Не помню, на чем мы говорили.

— А ты на польском умеешь?

— На ломаном польском — пожалуйста.

— А ты на ломаном на всех языках говоришь, да?

— Думаю, да. Там просто разная степень ломаности. Даже на русском, если ты заметил, у меня тяжелый украинский или же южнорусский акцент.

— Тоже, значит, на ломаном.

— Ну. Мой украинский — он с одной стороны литературный, то есть искусственный, да к тому ж бедноватый. поскольку тогда был не в ходу и украинским газетам секретными циркулярами словарный запас целенаправленно урезали. Да к тому ж я много забыл даже из того, что знал. При том что и язык шагнул вперед… Так что в итоге я ни на одном языке не могу говорить чисто. Я не являюсь носителем языка вообще.

— Никакого.

— А являюсь я носителем украинизированного южнорусского диалекта. Который подвергся обратно сильному обрусению за годы моей жизни в России. Я думаю, вот так можно ситуацию описать. Это все описывается термином «маргинал». Когда человек стопроцентно не принадлежит ни к этой культуре, ни к той.

— Ну, я такой же.

— Но ты функционируешь, по крайней мере, в пределах одной страны — хотя нет, и в твоем случае страна тоже поменялась… Казахстан твой — заграница теперь.

— Страна поменялась, да…

— Но все-таки ты носитель.

— Да, я носитель русского языка.

— Скажи «гэ».

— «Гэ».

— Ну а чё, неплохо.

— Так я ж на Кубани рос.

— А, ну да!

— Xi6a ж ты ж не бачиш?

— Я? Я бачу. Что еще было? Мода в Милане была еще. Я туда раньше периодически ездил. Как раз с 99-го года. По какой-то случайности. Итальянская торговая палата меня начала вывозить в Милан писать про моду. Я пытался отнекиваться, говорил, что, во-первых, не понимаю в моде. Они говорят: мы бы просили вас, все-таки Европа, красота, да к тому ж и полный пансион, мы вас отвезем-привезем. Я говорю: во-вторых, не обещаю, что буду ту моду хвалить. Они говорят: пишите что хотите, нам все равно интересно ваше мнение. Я сдался: хрен с ними, отчего ж не поездить в Италию, на халяву-то. Тем более ж это возможность попрактиковаться в ломаном итальянском. И вот я несколько лет подряд ездил на все эти показы. Знаешь, зима—лето—весна. Милан, значит…

— Я не был в Милане.

— Да там делать-то и нечего. Одно хорошо, что зимой там тепло, в пиджачке ходишь. Ну и собор у них там интересный.

— И — все.

— Да. Слишком современный какой-то город, слишком промышленный. Это как бы даже не Италия. От Италии, конечно, ожидаешь чего-то другого.

— У тебя какое самое любимое место в Италии?

— Рим. Само собой.

— А Капри?

— Да не был я на Капри.

— А! А Флоренция?

— Тоже не был.

— А Позитано? Ну что ты! А Палермо? А Таормина?

— Таормина — да, согласен, красивейшее место. Я там был в составе официальной делегации под руководством Вовы Жечкова. Но Рим — круче все же, там больше этакого мощного, многовекового, имперского, тысячелетнего, надышанного чего-то.

— А Афины? Ты был там?

— Да. Они какие-то не такие уже, вялые: маслины, пиндосы… Там ни хера не осталось, как мне показалось. А лабиринт Минотавра…