Ужасы: Последний пир Арлекина (сборник) - Масси Элизабет - Страница 47

Дэвид все еще думал об этой комнате как о комнате Симона. Он даже нечаянно назвал ее так пару раз. Никто не заметил. Прежняя комната Дэвида, где он жил до смерти Симона и куда заглядывал всякий раз, проходя мимо в туалет, отошла Виктории. Его бывшую территорию с похожей на лицо трещиной на потолке, вмятиной в полу на том месте, где раньше стоял камин, и с ярко-оранжевым треугольником закатного солнца в углу теперь украшали кружевные занавески, абажуры со Снуппи и маленькими пони. Виктория тоже не очень радовалась своей новой красивой комнате. Ей больше хотелось спать в старой комнате Симона, где плакаты желтели и скручивались по углам, а модели собирали пыль. Малышка обожала Симона: она смеялась до колик, когда он качал ее на колене и щекотал, и слушала с открытым ртом придуманные на ходу истории.

Осенью Дэвид перешел в среднюю школу — школу архиепископа Лэси, куда ходил и Симон. Она оказалась не так плоха, как он боялся, и на какое-то время Дэвид даже убедил себя, что и дома дела идут на поправку. Но в один прекрасный четверг, когда он переодевался после физкультуры (пар и пот после душа; он спрятался в углу раздевалки и чуть не порвал трусы — так спешил их натянуть, чтобы скрыть свой маленький краник), тренер мистер Льюис подошел к нему и протянул коричневый конверт, адресованный родителям. Дэвид засунул его в карман и волновался всю дорогу до дома. Никому из класса больше не дали такой конверт, и он не мог понять, что же такого натворил. Хоть за ним водилось немало проступков, ни один из них не заслуживал письма родителям. Переступив порог, он тут же протянул конверт матери, чтобы не оттягивать плохие новости, и стоял рядом, пока она читала. Из комнаты доносилась мелодия заставки маминого сериала. Мать закончила читать и сложила письмо пополам, прогладив складку острыми ногтями. Затем еще пополам и еще, пока бумага не превратилась в маленький аккуратный квадратик. Дэвид с восхищением его разглядывал, а она спокойным голосом объяснила, что школа хочет получить обратно кубок за стометровку по плаванию, которую Симон выиграл в прошлом году. На секунду по телу Дэвида разлилась теплая волна облегчения. Но затем он поднял глаза и увидел мамино лицо.

Между школой и его родителями разразился горький спор. В конце концов, после того как местная газета опубликовала статью под названием «Бессердечная просьба», архиепископ Лэси разрешил семье оставить кубок, а школа купила новый. Кубок стоял на каминной полке в гостиной, и его сияние то блекло, то расцветало снова, когда мама его натирала. Директор школы провел несколько бесед о том, как плохо идти на поводу у собственнических инстинктов, а мистер Льюис известными лишь тренерам способами превратил тренировки по четвергам в ад.

Средняя школа означала появление домашних заданий. Вечера становились длиннее, по пригородным улицам стучали первые дожди, а Дэвид сидел у окна за письменным столом Симона и делал уроки. Он всегда очень старался и хотя редко получал выше среднего балла по большинству предметов, его почерк часто хвалили за аккуратность. Обычно он оставлял занавески открытыми и включал только лампу на столе (синий с белым абажур и ножка из полированного красного дерева на кованой подставке — такие продавались в «Бритиш Хоум Стоур», но эту лампу Симон сделал своими руками), чтобы поглядывать в окно. Сквозь ветви дерева пробивались лучи фонаря во дворе. Точка, точка, тире. Тире, тире, точка… Дэвида часто посещала мысль, что он видит какое-то послание.

Иногда очень поздно, когда ей уже давно полагалось спать, Виктория тихонько приоткрывала свою дверь и, бесшумно ступая ногами в пушистых тапочках, выходила на лестницу. Она присаживалась на средней ступеньке, обнимала колени и смотрела, как мигает экран телевизора через застекленную дверь гостиной. Дэвид не раз подглядывал за ней через просветы в перилах. Если дверь гостиной неожиданно открывалась, Виктория подпрыгивала, как перепуганный кролик, и бежала в кровать. Мама и папа не знали, что она там сидит по вечерам. Это было ее секретом, и Дэвиду не хотелось его выдавать — они и так почти не разговаривали с сестрой. Порой ему казалось, что она ждет возвращения Симона….

Однажды вечером, когда Дэвид только что закончил с алгеброй и собирался приступить к сельскохозяйственной революции, к нему зашел отец. Он остановился в дверях, и свет с лестничного пролета золотил то, что осталось от его шевелюры. Темная фигура, прячущая одну руку за спину… На мгновение по коже Дэвида поползли мурашки от беспричинного страха.

— Как поживает младший? — спросил отец.

Через сгустившиеся в комнате тени он прошел к озерку света у стола.

— Нормально, — ответил Дэвид. Ему не нравилось обращение «младший». При жизни Симона его так не называли. В любом случае, сейчас он был старшим ребенком в семье.

— У меня есть для тебя подарок. Догадайся какой?

— Не знаю.

Дэвид давно понял, что не стоит отгадывать подарки. Ты называешь то, что хочешь получить, и люди расстраиваются.

— Закрой глаза.

Зашуршала бумага; звук сопровождался тихим, скребущим постукиванием, которое Дэвид никак не мог разгадать. Но оно казалось жутко знакомым.

— А теперь открой!

Дэвид придал лицу подходящее выражение восторженного удивления и открыл глаза.

Он увидел большую, длинную коробку, завернутую в шуршащий гофрированный целлофан, — модель самолета «Летающая крепость» в масштабе 1/72.

Дэвиду не пришлось притворяться. Он действительно был сражен. Отец купил самую большую модель серии 1/72. Симон (он всегда говорил о таких вещах; его жизнь отмечалась устойчивой полосой побед — каждое препятствие оценивалось и преодолевалось) собирался купить такую после того, как закончит собирать «Ланкастер» и накопит денег, получаемых за разнос газет. Но «Ланкастер» так и остался кучей пластиковых деталей, а в одном из ужасных происшествий, которые никогда не должны случаться с людьми вроде Симона, он и его велосипед оказались на одном кусочке асфальта на Хай-стрит с выезжающим из служебных ворот грузовиком. Велосипед свернулся кренделем — бесполезный металлолом!

— Я не ожидал… Я… — Дэвид открывал и закрывал рот в надежде выдавить еще несколько слов.

Отец положил ему на плечо большую теплую руку.

— Я знал, что тебе понравится. Я купил все, что нужно, — краски и клей.

На стол посыпались крошечные баночки с разноцветными крышками. Среди них было три серебристых. По картинке на коробке Дэвид видел, что ему понадобится много серебристой краски.

— А теперь посмотри-ка. — Отец показал ему рабочий ножик. — Правда, здорово? Только пообещай, что будешь с ним осторожен.

— Обещаю!

— Не торопись со сборкой, младший. Мне очень хочется посмотреть, что у тебя получится. — Большая рука сжала его плечо и отпустила. — Но не забывай про уроки.

— Спасибо, пап, я не забуду!

— А где мой поцелуй?

Дэвид поцеловал отца.

— Ладно, я пойду. Если понадобится помощь, только скажи. Мне это будет в радость. Может, тебе включить верхний свет? Не порти глаза.

— Мне и так хорошо.

Отец еще немного постоял рядом; его губы шевелились, а в глазах появилось туманное выражение, будто он вспоминал слова песни. Потом вздохнул и вышел из комнаты.

Дэвид рассматривал коробку. Он мало знал о моделях, но даже он понимал, что «Летающая крепость» — одна из самых сложных. Даже Симон готовился к ее штурму. Эверест моделей во всех смыслах: по размеру, цене и сложности. Пушки поворачивались. Двери бомбовых отсеков открывались. Большой и сложный грузовой отсек поднимался и опускался. Если удастся собрать такую модель, детство будет прожито не зря. Дэвид засунул коробку, краски, клей и ножик обратно в бумажный пакет, поставил его на ковер и попытался сосредоточиться на сельскохозяйственной революции. Мятая бумага пакета издавала странные шуршащие звуки. Он встал, засунул пакет на дно шкафа и закрыл дверь.

— Как продвигаются дела с моделью? — через два дня спросил его отец за чаем.

Дэвид чуть не поперхнулся. Он с усилием проглотил печенье, и крошки оцарапали сухое горло.