Русские сказки - Злотников Роман Валерьевич - Страница 59

— Оставьте-с, господа. Я же совершенно другое имею в виду. Если найти хорошие методики, то научить можно даже медведя или хотя бы вас, поручик.

У костра грохнул смех. А юный голос смущенно произнес:

— Да ну вас, право, капитан. И снова взрыв смеха.

Когда смех поутих, все тот же голос уверенно заговорил снова:

— Так что я считаю — объяснение, которое нам дал князь, вполне имеет право на существование. И вообще, господа, если уж быть до конца откровенным, то мы должны не рефлексировать, будто барышни-курсистки, а радоваться тому, что князь и Молчун на НАШЕЙ стороне. Каждый из них стоит, пожалуй, целой дивизии.

У костра помолчали, потом кто-то задумчиво произнес:

— И все-таки, господа, ротмистр в чем-то прав. Я имею в виду то, как князь относится к женщинам.

— То есть?!

— Что вы этим хотите сказать?..

— Ой, господа, оставьте свое возмущение. Я имел в виду прямо противоположное.

— Объяснитесь!

— А вам не кажется, что он их просто не замечает? Вернее, не совсем так. Ему как будто совершенно все равно, что они — женщины.

Кто-то ехидно заметил:

— Ну, я бы не сказал, что кто-либо из нас позволяет себе оказывать им сколь-нибудь заметные знаки внимания, — он фыркнул, — кроме поручика, разумеется.

Все рассмеялись, послышался протестующий голос поручика:

— Господа, я бы попросил… Но его снова перебили.

— Да нет, господа, вы снова меня не так поняли. Я имею в виду даже не… скажем так, бросающуюся в глаза свободу манер. Этим отличается и Молчун. Вопрос в другом. Все мы, в том числе, кстати, и Молчун, и даже профессор, все равно реагируем на то, что рядом с нами находятся женщины. Своей речью, поведением, в конце концов, тем, что в присутствии дам мы воздерживаемся от употребления некоторых выражений, обсуждения тех или иных тем. Это же естественно. Такова наша мужская природа. А вот князь… — И он замолчал.

Некоторое время у костра царила тишина, чувствовалось, что каждый заново переосмыливает кое-какие штрихи в поведении князя, на которые раньше не обращал особого внимания. Потом кто-то удивленно сказал:

— А ведь верно, господа… Похоже, он просто вычеркнул женщин из своей жизни.

У Тесс от этих слов упало сердце. Может быть, поэтому она не заметила, как у ее плеча выросла могучая фигура…

— Что вы здесь делаете, ваше высочество? — тихо спросил низкий голос.

Тесс вздрогнула и почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, но широкая мужская ладонь, на которую она, наверное, смогла бы усесться, будто на табурет, мгновенно подхватила ее под локоть, и тот же голос произнес:

— Прошу прощения, но вам лучше вернуться в дом. Рука, державшая Тесс под локоть, развернула ее, и она обнаружила, что идет по садовой тропинке к дому священника. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, глаза ничего не видели, но Тесс каким-то чудом дошла до крыльца и даже ухитрилась, ни разу не споткнувшись, подняться по крутым ступенькам. У самой двери девушка на мгновение замерла и, чуть повернув голову, бросила быстрый взгляд через плечо. ОН стоял внизу и спокойно смотрел на нее. При свете звезд невозможно было различить выражение его лица, но она готова была поклясться, что он улыбается. И эта улыбка зажгла в ее душе огонек надежды. То, о чем говорили офицеры у костра, просто не могло быть правдой.

Когда она забралась под одеяло, Атьяна, которую мать положила рядом с ней, потому что кроватей в доме на всех не хватало, зашевелилась, придвинулась к ней и зашептала на ухо:

— Где ты была? Маменька ужасно сердилась. Тесс обмерла. Ей вдруг вспомнилось, что, когда она пробиралась через комнату, не думая ни о чем, кроме своего приключения, мать даже не окликнула ее. Девушка приблизила губы к уху сестры:

— И что?

Та хихикнула:

— Ничего, она высунулась в окно, фыркнула, а потом наказала нам немедленно спать.

Выехав из леса, вахмистр остановил коня. Впереди виднелись окраины Катендорфа. Он несколько мгновений рассматривал из-под ладони освещенный закатным солнцем город, сплюнул, покосился на свои плечи, где темнели следы от недавно споротых погон, поднял к глазам культю, которая уже немного зажила, но выглядела страшновато из-за белой кости, торчащей наружу. Вахмистр еще несколько минут оставался на месте, размышляя над тем, что он задумал, и перед мысленным взором снова возникли золотистые косы. Он тронул коня.

У въезда в город его остановил «народный патруль» — дюжий мастеровой в кожаной куртке и с кобурой барабанника на широком поясе да еще пара каких-то типов со штуцерами:

— Стой, кто таков?

Вахмистр отвел глаза в сторону и тихо выдавил:

— Мне в Губкомод.

Мастеровой окинул его сумрачным взглядом, посмотрел на следы от погон, лампасы и фуражку без кокарды, демонстративно плюнул на землю и, презрительно скривив губы, с ехидством осведомился:

— Уж не в освободительном ли походе поранился, казачок?

Вахмистр угрюмо молчал. Мастеровой, не дождавшись ответа, продолжил:

— Ты чего, думаешь, что тебе там ручку подлечут? Казак дернулся, но мастеровой предупредительно положил руку на застегнутую кобуру, а двое других торопливо скинули штуцера с плеч. Вахмистр понял, что одной рукой ему с ними не управиться. Он тоскливо оглядел караульных и глухо повторил:

— Мне надо в Губкомод, соратники. Тут вылез еще один, со штуцером:

— Какой я тебе соратник, казачья харя? Но старший перебил:

— Погоди, Драп… Значит, в Губкомод, говоришь? Ну что ж, это мы тебе устроим. Даже проводим, только вот с лошаденки-то слазь. Пешочком пойдешь, с нами.

От панибратского «лошаденки» по отношению к боевому коню вахмистра передернуло, но он покорно перекинул ногу через луку седла и соскользнул на землю. Мастеровой довольно хмыкнул, подхватил поводья и потянул коня за собой.

Не успели они войти в фойе бывшей гимназии, в которой располагался Губкомод, как к парадному крыльцу здания под охраной двух броневиков подкатил открытый автомобиль. Мастеровой засуетился, отталкивая вахмистра к стене и укрожающе бормоча:

— Стой тихо, сам соратник Птоцкий пожаловали.

Но вахмистра как будто какая-то сила потянула вперед. Он оттолкнул мастерового, который от неожиданности врезался спиной в стену, и рухнул на колени:

— Ваш скродь, дозвольте слово молвить!

Застигнутый врасплох «соратник» застыл на месте уставившись на блестевшее от пота лицо казака:

— Ну, говори.

— Ваш скродь, я знаю, где сбегший суверен. Глаза «соратника» расширились.

— Точно? Откуда?

Вахмистр на мгновение стушевался:

— Я… это…

Но «соратник» не дал ему закончить. Он резко выбросил руку вперед и, указывая на культю, громко спросил:

— Это сделал человек высокого роста, одетый в генеральскую шинель?

Вахмистр судорожно сглотнул и, кивнув, севшим голосом ответил:

— Да.

Птоцкий приблизил к нему свое лицо с лихорадочно блеснувшими глазами и хрипло спросил:

— Имя? Ты знаешь его имя?

Вахмистр попытался ответить, но почувствовал, что от этого взгляда у него в глотке пересохло и он не может произнести ни слова. А потому только судорожно кивнул. Соратник Птоцкий выпрямился, повернулся к кому-то, находившемуся у него за спиной, и, подбородком указав на вахмистра, все еще стоящего на коленях, приказал:

— Этого — ко мне в кабинет.

— Это все ты видел собственными глазами?

— Все, все, как есть все! — И крестьянин, в подтверждение своих слов, начал истово осенять себя святым кругом.

Князь встал, обошел вокруг стола и, наклонившись, несколько картинно обнял крестьянина и прижал к груди:

— Спасибо тебе, добрый человек. Господь и суверен тебя не забудут.

Лицо крестьянина расплылось в улыбке, по-детски простодушной, совершенно очаровательно смотревшейся на его морщинистом лице, заросшем по самые глаза редкой кустистой бородой. Прижимая к груди шапку, он с низкими поклонами попятился к двери. Суверен провожал его ласковым взглядом. Большинство же из находившихся в комнате, не обращая никакого внимания на крестьянина, напряженно следили глазами за князем.