Год в Ботсване - Рэндалл Уилл - Страница 56

По возвращении домой настроение мое было таким тягостным, что с наступлением сумерек я выехал на проселочную дорогу, ведущую к главной, едва обратив внимание на трех жирафов, пересекавших путь передо мной, — желтый свет фар выхватил их рыжевато-коричневые изящные ноги. Медленно и натужно, со стенаниями, Старая Королева-Мама добралась до города. В «Старом доме» почти никого не было, но Оливеру, улыбчивому хозяину, удалось развеселить меня парочкой неприличных анекдотов и бутылочкой пива. Наблюдая за группой бородавочников, видимо принявших неестественные коленопреклоненные позы с целью объесть лужайку, я все размышлял, как же, черт возьми, помочь семье Артура. Покончив с пивом, я собрался было вернуться в бар, как вдруг из мрака выступили две крупные, но знакомые фигуры. Когда они подошли ближе, я действительно узнал дружелюбные лица Ханса, фермера-африкандера из Пандаматенги, и Барри, охотника из Боттл-Пана. Оба они радостно меня приветствовали. Насколько я понял, моя персона не раз послужила темой их разговоров. Хотя одному лишь Небу известно, что же эти двое говорили обо мне. Кривясь при мысли об этом, я пошел с ними в бар.

Позже, много позже, я уже изливал двум своим африкандерским друзьям тревоги, связанные с Дирком. Что же мне делать, вопрошал я мрачно.

Глава 15

Снова заключенный

Каким-то образом мне все-таки удалось загнать проблему Дирка и семьи Артура в глубины подсознания, чему весьма способствовали дети, которые, совершенно не подозревая о всей тяжести свалившихся на этого маленького мальчика и его родных трудностей, продолжали идти по жизни с обычной своей восторженностью. Когда через несколько дней после похорон Артур вернулся в школу, товарищи утешали его в очевидных страданиях или же всячески занимали, предоставляя ему право первого удара в игре и угощая лакомыми кусочками своих обедов. Элизабет, с присущим ей материнским чутьем, время от времени заключала Артура в складки своего цветастого платья и держала так, пока он не переставал плакать или не погружался в прерывистое забытье. Его мать, ммэ Кебалакиле, в конце занятий молча забрала Артура и лишь слабо улыбнулась мне по дороге. Когда они исчезли в мареве буша, я вздохнул и рухнул на стул, подавленный несправедливостью: ну неужели им мало одного несчастья?

До окончания четверти как в футбольном, так и в академическом плане предстояло проделать еще многое. За несколько дней до похорон ррэ Кебалакиле я получил аккуратно отпечатанное уведомление из Начальной школы Виктория-Фоллз с разъяснениями, когда они прибудут. В письме сообщалось, что чай им не «потребуется», а также выражалась надежда, что мы предоставим отвечающее всем требованиям техническое и медицинское оборудование. Я решительно схватился за свисток и потащил детей на дополнительную тренировку, хотя поле и было временно занято семейством мангустов. Увидев внушительную фигуру Ботле с мячом под мышкой, зверьки скрылись в буше подобно маленькому волнистому ковру-самолету. Брови ребятишек, до этих пор абсолютно беспечных, теперь были нахмурены: предвкушая весьма ответственный матч, защитники, полузащитники и форварды все как один взялись за оттачивание своего мастерства посредством серии весьма профессиональных на вид тренировок. Игра в «собачку-драчку» стала особенно выразительна, и, бывало, обманное движение Долли после штрафного удара, за которым следовал рывок Китсо с самого края восемнадцатиярдового поля, приводило в изрядное замешательство четверку защитников. За последние несколько месяцев дети стали столь самоуверенны, что я только и ждал финального матча и даже начал с классом-командой, равно как и с несколько смущенной клиентурой «Старого дома», отсчитывать дни до этого события.

— Осталось только восемь дней, и мы им покажем! Да, мы им зададим жару! — воинственно выкрикивал я какому-нибудь озадаченному посетителю, перекрывая шум бара и размеренный мелодичный бо-джаз — весьма необычную разновидность джаза, придуманную в Ботсване.

— Да что вы? — отвечал тот и оглядывал бар в надежде обнаружить свободное местечко, куда можно было бы безопасно удалиться.

Если относительно футбольного матча я и был настроен оптимистично, то касательно возвращения ммэ Моквены, школьной инспекторши, я отнюдь не был так уверен. Она в одиночку — действуя, судя по всему, совершенно самостоятельно, что не могло не вызывать беспокойства, — приняла решение лично проинспектировать успехи моего класса как в правописании, так и в арифметике.

— Думаю, пятница за неделю до Рождества будет самым подходящим днем для проверки знаний, — объявила она однажды, сидя за моим столом, в то время как дети убежали играть. Я сидел напротив нее на стульчике Ху, в положении, из которого, возникли у меня искренние сомнения, я вряд ли когда-нибудь смогу подняться.

— О да, понимаю, — ответил я, хмурясь, ибо щетина моя царапала коленки. — Но это последний день четверти, и нам предстоит, понимаете, предстоит последний футбольный матч, как раз после обеда. Не думаете ли вы…

— Да, думаю. Я думаю, что этот день подходит просто идеально. Утром мы проведем контрольную по правописанию и таблице умножения. Согласитесь, что это поважнее футбольного матча. — Естественно, я прилежно кивнул. — Хорошо, значит, договорились. В пятницу, прямо с утра, а затем я смогу вынести свой вердикт.

И приговор, подумал я, но промолчал. Вместо этого я снова энергично кивнул — вообще-то, не столько из согласия, сколько в неуловимой попытке принять вертикальное положение. Когда ммэ Моквена наконец удалилась, щелкнув очками, толкнув пару шкафов и взвизгнув колесами своего седана, я собрал свое воинство и раздал новое задание по правописанию и та-блице умножения. Оставив экземпляры и для себя, я поспешил домой упражняться.

Некоторые из детей, как это было во всех классах, где я преподавал, были очень прилежны, некоторые — нет. Да и способности у всех тоже разные. Однако в данном случае, казалось, первоклашки понимали, насколько важно усвоить материал как можно лучше. Таблица умножения была относительно проста, и мы все нараспев повторяли ее (наши голоса отдавались гулким эхом в классе), а время от времени я поднимал детей и для сольных выступлений. В результате даже я наконец запомнил, что шестью семь будет… В общем, уже скоро я был уверен, что моих подопечных не собьет с толку скорострельный опрос ммэ Моквены.

— А теперь, первый класс, произнесите по буквам слово… Все готовы? Все готовы? Слово «МОЛОКО»!

Сказав это, я подскочил на своем месте словно слабоумный церемониймейстер, и, к моей радости, ребятишки встали тоже и, раскачиваясь из стороны в сторону, громко произнесли слово по буквам, дружно при этом хлопая:

— Эм-о-эль-о-ка-о! Эм-о-эль-о-ка-о! Эм-о-эль-о-ка-о!

Очень часто мы все под конец урока гуськом выходили на улицу — с Элизабет во главе, а замыкал шествие юный Габамукуни, не получивший в свое время образования, но страстно желавший учиться. Мы плясали во дворе, шаркая ногами в одном и том же ритме и поднимая при этом клубы мелкой желтоватой пыли, и сочиняли коротенькие мелодии для каждого слова.

— Так, первый класс, а теперь, может, вы произнесете по буквам слово… Подождите… Подождите… Слово «ВАННА»?

— Вэ-а-эн-эн-а! — с энтузиазмом отзывались дети.

Вот так мы и ходили часами, пока Элизабет совсем не выдыхалась от жары и смеха, так что ей приходилось плюхаться в тень джакаранды, дабы отдышаться. Следуя ее примеру, дети делали то же самое, большей частью усаживаясь на Элизабет и на меня, и такмы и сидели и смеялись, пока не остывали и не начинали дышать ровно.

И все же я никак не мог избавиться от призрака Дирка и перестать думать о его махинациях. Как-то мы отдыхали в прохладном классе после особенно изнурительного «букводрома», и я снова, в который уже раз, вернулся в мыслях к этой проблеме. Пока я угнетенно смотрел в окно, Элизабет, удобно устроившись в своем креслице, рассказывала усевшимся подле ее ног детям сказку из сетсванского фольклора. Называлась она «Голубь и Шакал» и звучала примерно так: