Западноевропейская поэзия XХ века. Антология - Коллектив авторов - Страница 110

110

ДИМИТРИОС

Дочке

Перевод Евг. Солоновича

К палатке подходит маленький враг Димитриос, — неожиданный птицы тоненький щебет под стеклянным куполом неба. Не кривятся детские губы, просящие хлеба, не туманится плачем взгляд, растворяющий голод и страх в небе детства. Он уже далеко, живчик, ветрячок, тающий в знойном мареве, Димитриос — над скупою равниной едва вероятный, едва живой трепет, трепет моей души, трепет моей жизни на волоске от моря [169].

ЭТИ ИГРАЮЩИЕ ДЕТИ

Перевод Евг. Солоновича

однажды простят нас, если мы своевременно уберемся. Простят. Однажды. А вот искажения времени, течения жизни, отведенного в ложные русла, кровотечения дней с перевала перелицованной цели — этого, нет, они не простят. Не прощается женщине лжелюбовь — милый взору пейзаж с водой и листвой, который порвется вдруг, обнажив гнилые корни, черную жижу. «В самой любви не может быть греха, — неистовствовал поэт на склоне лет, — бывают лишь грехи против любви». Вот их как раз они и не простят.

САБА

Перевод Евг. Солоновича

Кепка, трубка и палка — потускневшие атрибуты воспоминанья. Но я их видел живыми у одного скитальца по Италии, лежащей в руинах и во прахе. Все время о себе он говорил, но никого я не встречал, кто, говоря о себе, и у других прося при этом жизни, ее в такой же, даже в большей мере давал бы собеседникам. А после 18 апреля [170], день или два спустя я видел, помню — он с площади на площадь, от одного миланского кафе к другому, преследуемый радио, бродил. «Сволочь, — кричал он, — сволочь», — вызывая на лицах недоуменье. Он подразумевал Италию. Он поносил ее, как женщину, которая, желая того иль не желая, смертельно ранит нас.

ПЬЕР ПАОЛО ПАЗОЛИНИ

Пьер Паоло Пазолини(1922–1975). — Поэт, прозагк, критик, кинорежиссер. Был одним из основателей и редакторов поэтического журнала «Оффичина» («Мастерская»), выходившего в Болонье в 1955–1959 IT. и сыгравшего заметную роль в возрождении эпических жанров и интереса к диалектальной, народной поэзии.

В творчестве Пазолини — поэта и прозаика, в его фильмах социальные мотивы тесно переплетались с глубоко личными. Отдав дань в созданных им поэмах классическим формам, Пазолини вместе с тем показал себя тонким экспериментатором, чутким к идеологическому содержанию слова, к его семантике и звучанию.

В поэтическом наследии Пазолини выделяются сборники «Прах Грамши», 1957; «Религия моего времени», 1961; «Поэзия в форме розы», 1964; «Возвышаться и предписывать», 1971.

ПИКАССО

(Из поэмы)

Перевод А. Эппеля

Несчастные десятилетья… Явность их несомненна, и она тревожит; и старой боли не стирает давность — те годы перелистаны и прожиты и кажутся случайными помехами, но память не мертва… Она итожит десятилетья молодого века, отмеченного яростью деяний, в которых пламенеющими вехами сгорала Страсть в горниле злодеяний. В домах пустынных страха повилика не требовала скудных подаяний, питаема цинизмом и безлика; и обожженная Европа показала свое нутро. От мала до велика она взрослела, тоньше отражая рефлексы бури, Бухенвальда пытки, завшивевшие темные вокзалы и черные фашистские казармы, подобные грузовикам, седые террасы берегов, и в пальцах прытких у этого цыгана все менялось в триумф позора, падаль пела сладко, и этих лет ничтожество и малость пытались выразить тревогу и смущенье, подметить радость меж гниющих пятен, и выполнять вменялось наущенье — безумным будь и будешь всем понятен.

СТРОКИ ЗАВЕЩАНИЯ

Перевод Евг. Солоновича

Одиночество: нужно быть очень сильными, очень, чтобы любить одиночество; нужны крепкие ноги плюс исключительная выносливость; следует опасаться простуды, гриппа, ангины; не следует бояться похитителей или убийц; если случается шагать всю вторую половину дня, а то и весь вечер, нужно делать это, не замечая; присесть по дороге негде, в особенности зимой: ветер дует над мокрой травой, и камни среди помоек грязные и сырые; только одно утешение, вне всяких сомнений, — впереди еще долгий день и долгая ночь без обязанностей или малейших ограничений. Плоть — предлог. Сколько бы ни было встреч, хоть зимой, на дорогах, предоставленных ветру, среди бескрайних мусорных свалок на фоне далеких зданий, эти встречи не что иное, как звенья в цепи одиночества; чем больше огня и жизни в изящном теле, которое, извергнув семя, уходит, тем холодней и безжизненней милая сердцу пустыня вокруг; это тело чревато радостью, подобно чудесному ветру, — не улыбка невинная или смутная наглость существа, что потом уходит; уходит и уносит с собою молодость, бесконечно юное; и вот что бесчеловечно: оно не оставляет следов, вернее, оставляет один-единственный, один и тот же во все времена года. Юное существо, только-только ступившее на путь любви, олицетворяет собою жизненность мира. Весь мир появляется вместе с ним; возникает и исчезает в разных обличиях. Что ни возьми, все остается нетронутым, и можешь обегать полгорода, но его уже не найдешь; свершилось, повторение — ритуал. Ничего не поделаешь, одиночество еще больше, коль скоро целые толпы ждут своей очереди: в самом деле, растет число навсегда ушедших, — уход — это бегство, — и завтрашний день нависает над нынешним днем долгом, уступкой желанию умереть. Правда, с годами усталость уже начинает сказываться, главным образом вечерами, когда люди встают от ужина; вроде бы все в порядке, но еще немного, и ты закричишь или заплачешь; и не дай бог, если бы все упиралось в усталость и, быть может, отчасти в голод. Не дай бог, ведь это бы значило, что твое желание одиночества уже невозможно удовлетворить. Как же все обернется для тебя, если то, что не выглядит одиночеством, и есть настоящее одиночество, на которое ты не согласишься? Нет такого ужина, пли обеда, или удовлетворения в мире, какое бы стоило бесконечного шагания по нищим дорогам, где нужно быть несчастными и сильными, братьями собакам.