Западноевропейская поэзия XХ века. Антология - Коллектив авторов - Страница 134

134

ФИНЛЯНДИЯ

ЭЙНО ЛЕЙНО

Эйно Лейно( Армас Эйно Леопольд Леннбом, 1878–1926). — Поэт, прозаик, драматург, переводчик. Стихотворения Эйно Лейно отличает невиданное до него в поэзии Финляндии богатство размеров, легкость, с которой он пользовался финским языком для выражения самых разнообразных чувств и состояний души, музыкальность, широта тем.

Основные сборники стихов: «Мартовские песни» (1895), «Сто и одна песня» (1898), «Священная весна» (1901) и др. Автор нескольких романов, повестей и рассказов, а также нескольких серий пьес, в том числе — пьесы на сюжет «Калевалы». Перевел на финский язык «Божественную Комедию» Данте, «Сида» Корнеля, «Федру» Расина, «Жертвопесни» и «Садовника» Тагора, произведения Гете, Шиллера, Гейне, А. Франса и др. На русском языке издана книга Эйно Лейно «Избранное» (1959), куда вошли стихи и пьесы.

СЕРДЦЕ

Перевод с финского В. Брюсова

1 «Сердце! Что пилишь? Или четыре Пилишь доски? Будет меж ними Сладостно мне почивать!» «Режу железо, Цепи ломаю, Чтобы твой дух, Волен, вознесся, Волен — несчастный твой дух!» 2 «Сердце! Что шепчешь? Или о дивной К солнцу тропе, Той, над горами, К звездам далеких небес?» «Песню пою я Пропастей мрачных, Смерти и мук, Мук несказанных, Песню о счастии гордых!»

ЭДИТ СЁДЕРГРАН

Перевод со шведского И. Бочкаревой

Эдит Сёдергран(1892–1923). — Родилась в Петербурге; ее ранние стихи отмечены влиянием Гейне, а также К. Бальмонта и И. Северянина, позднее — Вильхельма Экелунда и немецких экспрессионистов. В свою очередь, личность Сёдергран и ее творчество уже в конце 1910-х годов оказали сильное влияние на современных ей финских поэтов, в том числе — на Эльмера Диктониуса. Ее поиски в области свободного стиха создали предпосылки для развития новой поэтики в Финляндии в 20-х годах, а с 30-х годов ее стихи играют важную роль в формировании новой поэзии Швеции.

СЕВЕРНАЯ ВЕС НА

Воздушные замки растаяли, как снега. Грезы мои ушли, как вешние воды. Ничего не осталось из того, что люблю — только синее небо и редкие бледные звезды. Тихо шевелится ветер в деревьях. Пустота отдыхает. Вода не слышна. Ель вековая не спит, и грезится ели — белое облако поцеловала она.

ДВЕ ДОРОГИ

Не ходи больше старой своей дорогой, там грязно; проходят мужчины, они говорят об удаче, глаза у них ненасытны, а дальше на этой дороге лежит мертвая женщина, и стервятники рвут на куски ее тело. Ты ведь уже нашел другую дорогу, там чисто; проходят женщины в черном, они говорят о страданье, и одинокий ребенок играет цветами мака, а дальше на этой дороге бледный святой попирает ногой побежденного им дракона.

НИЧЕГО НЕТ

Оставь, малыш, этого нет на свете, повсюду бегущие рельсы, дымы, леса. Где-нибудь в дальних странах небо синей и на каменных стенах — розы, или пальмы, а ветер теплей, чем у нас. Ну и что? Все равно ничего нет, кроме заснеженных елей. Все равно ничего нельзя целовать от горячего сердца, вот почему сердца остывают с годами. Но ты мне ответил, малыш, что кровь у тебя пылает, что смерть — лучше бесцветной жизни. Смерть? А ты знаешь ее тошнотворный запах? Знаешь, что смерть от своей руки — стократ тошнотворней? Пока ты живешь, сумей полюбить ползучие дни болезни и жгучие годы жажды — они мгновении, как цветенье пустыни.

ЦЫГАНКА

Я цыганка, чужачка, я неизвестно откуда, в темных руках принесла я карты и тайны. Тянется день за днем, однообразно, пестро. Упрямо смотрю я в лица людей: знают они, что карты мои обжигают? Знают они, что фигуры на картах — живые? Знают они, что каждую карту мечет судьба? Знают они, что у каждой карты, которая падает из моих рук, — вереница значений, уходящая в бесконечность? Никто не знает, что эти руки исступленно чего-то ищут. Никто не знает, что эти руки давным-давно ниспосланы в мир. Что эти руки знают на ощупь каждую вещь на земле, но и во сне они тянутся, чтобы схватить. Других таких рук нет на свете. Эти странные хищные руки, сильные, в кольцах, — я их прячу под красным платком из упрямства или от скуки. Эти темные очи глядят в бесконечной тоске. Эти красные губы горят в негасимом огне. Эти праздные руки вершат свое дело, когда отблески зарева освещают черную ночь.

ДЕРЕВЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА

Деревья моего детства стоят высоко над травой и головами качают: «Что с тобой сталось!» Стволы как упреки: «Тебе здесь не место! Ты ведь была ребенком и должна знать все, а не можешь справиться с пеленами болезни [180]. Ты — человек, чужой и враждебный. А ребенком ты говорила с нами, и мудрыми были твои глаза. Мы откроем тебе тайну твоей жизни. Ключ ко всем тайнам — в малиннике на пригорке. Будем хлестать тебя, сонную, по лбу — очнись, полумертвая, хватит спать».