Западноевропейская поэзия XХ века. Антология - Коллектив авторов - Страница 166

166

ЖАК ПРЕВЕР

Жак Превер(род. в 1900 г.). — С 1926 по 1929 г. участвовал в движении сюрреалистов, затем сотрудничал с театром «Группа Октябрь», гастролировавшим в СССР в 1933 г. До войны был известен главным образом как сценарист. В 1946 г. выпустил сборник стихотворений «Слова», ва которым последовали «Истории» (1946), «Зрелище» (1951), «Дождь и вёдро» (1956), «Дребедень» (1966). Стихи Превера чужды всякой псевдосложности, герметичности; они берут свои истоки в народном словотворчестве и обращены к народу; сохраняя естественную интонацию живой речи, с ее неожиданными паузами и отступлениями, они наделяют новым, подчас парадоксальным смыслом обыденные вещи и явления. Многие стихк Превера, положенные на музыку, стали популярными песнями.

Стихи Превера (в переводе М. Кудинова) выходили в изд-ве «Прогресс» в 1960 и 1967 гг.

СТИРКА

Перевод М. Кудинова

О страшный, удивительный запах умирающей плоти, от которого листья в саду желтеют и падают, словно настала осень… Этот запах, откуда он? Из дома, где живет господин Эдмон, глава семьи, глава канцелярии, сегодня день стирки, это запах семьи, и глава семьи, глава канцелярии вокруг семейного ходит корыта и фразой любимой, фразой избитой сотрясает воздух опять и опять: «Грязное белье надо дома стирать!» Все семейство столпилось вокруг корыта, содрогаясь от ужаса и стыда, семейство кудахчет, семейство стирает, и снова трет, и снова стирает, и на пол стекает, стекает вода. Котенок, который все это слышит, хотел бы сбежать отсюда на крышу, потому что котенка от стирки тошнит, тошнит от этой возни у корыта, но как сбежать, если окна закрыты, и дверь закрыта, и ключ торчит? …………………………….. Вдруг раздаются рыданья и стоны, и лапками уши зверек затыкает, потому что котенку жалко девчонку, это она кричит и рыдает, это она, хозяйская дочка, причина гнева, причина волнений, она в корыте, и щеткой колючей папаша дочь свою трет в исступленье. На ней пятно, на хозяйской дочке, и вот принялась вся семья стирать хозяйскую дочь, которая кровью исходит, кричит, но не хочет, не хочет чье-то имя назвать. Глава семейства рычит, как зверь: «Язык за зубами держите теперь!» Одно лишь ясно дочкиной маме: «Пусть все останется между нами». Кричат сыновья, и кузины, и тетки, кричит попугай, на жердочке сидя, и крики бушуют и жгут, как пламя: «Пусть все останется между нами». О честь семьи, честь отца и сына, честь попугая Святого Духа! Беременна дочь, отличилась девчонка, но кто же, кто же отец ребенка? Во имя отца и во имя сына, во имя попугая Святого Духа, пусть все останется между нами! Уселась на край корыта старуха и смотрит на внучку злыми глазами, сплетая венок из мертвых цветов тому, кто на свет появиться готов, чтоб опозорить семейное знамя. Как виноград выжимают в давильне, так в этой давильне семейной чести, сбросив ботинки, топчут ногами, порознь топчут девчонку и вместе. ………………………………… Но вот на часах половина второго, и наступает затишье снова. Глава семьи, глава канцелярии на голову надевает головной убор, и, выйдя на главную улицу города, шагает, смотря на прохожих в упор, шагает по направлению к своей канцелярии, и когда он переступает ее порог, то воздух канцелярии оглашают приветы: начальник с подчиненными совсем не строг. Начищены до блеска его штиблеты, и выпачканы кровью ног.

ГОЛОДНОЕ УТРО

Перевод М. Кудинова

Он страшен, стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо; он страшен, если всплывает в памяти человека, которому голод сводит лицо; и страшна голова человека, которому голод сводит лицо, когда человек, в шесть утра подойдя к магазину, глядит на витрину и налиты ноги его свинцом. Он видит голову цвета пыли, но он рассматривает совсем не ее, ему наплевать на свое отражение, которое появилось на стекле витрины, он думает не о нем, в его воображении — голова другая, совсем другая: ему мерещится голова телячья, голова телячья с острой приправой или голова все равно какая, лишь бы она съедобной была. У человека шевелится челюсть совсем тихонько, совсем тихонько, и он тихонько скрежещет зубами, потому что весь мир смеется над ним, а он бессилен перед этим миром, и он начинает считать на пальцах — один, два, три, один, два, три, три дня без еды, три дня без еды, и все три дня он твердил напрасно: «Так продолжаться больше не может»; но это продолжается три дня, три ночи, совсем без еды… А тут, за витриной, эти паштеты, бутылки, консервы, мертвые рыбки в консервных банках, консервные банки за стеклом витрины, стекло витрины под охраной ажанов, ажаны с дубинками под охраною страха — сколько баррикад для несчастных сардинок!.. Немного поодаль — двери бистро, кофе со сливками, хруст пирожков, человек шатается, у него в голове туман слов, туман слов: сардины в банках, крутые яйца, кофе со сливками, кофе с ромом, кофе со сливками, взбитые сливки, убитые сливки, кофе с кровью… Человек, почитаемый в своем квартале, был среди бела дня зарезан; убийца-бродяга украл у него два франка, что значит: кофе со сливками (по счету семьдесят пять сантимов), два ломтика хлеба, намазанных маслом, и двадцать пять сантимов на чай официанту. Он страшен, стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо, он страшен, если всплывает в памяти человека, которому голод сводит лицо.