Сестра милосердия - Колочкова Вера Александровна - Страница 18

Сидя у окошка в автобусе, она все вздыхала и будто даже всхлипывала немного, провожая глазами уносящиеся от нее знакомые городские пейзажи. На душе было тревожно и неспокойно, и все думалось, не забыла ли она чего важного сделать перед отъездом. Может, надо в банк сходить да еще денег со счета взять? Она теперь знает как. А с другой стороны – от покупки билетов остались деньги… Может, для бабки Пелагеи взять? Так неудобно опять же – они ж на Отю оставлены, деньги эти. Да бабка и не возьмет еще, скажет, у меня пенсия есть законная… Хотя какая уж там пенсия, слезы одни…

Так и не решив этого щекотливого вопроса, Таня вышла на своей остановке и быстрым шагом направилась в супермаркет – закупить для бабки продуктов всяких, чтоб на дольше хватило. Муки, сахару, круп, масла подсолнечного… Ничего, проживет. Она умеет. Да и запасец стратегический денежный у нее есть. А с первой получки, которую в няньках заработает, она ей сразу перевод пошлет. И потом тоже посылать будет. Хотя и все равно на сердце неспокойно, мало ли что может случиться? Она ведь не молоденькая уже, бабка Пелагея. Хоть и бодрится вовсю, а прихварывает. Это хорошо еще, что Соня Воротникова, медсестра из терапии, в соседнем доме живет. Она с ней договорилась, чтоб за бабкой приглядывала, захаживала иногда, давление да сахар мерила…

Задумавшись, Таня остановилась, чтоб перехватить в другую руку тяжеленный пакет с продуктами, и совсем было уже и дальше собралась двинуться, как увидела несущийся к ней по тротуару сине-красный яркий комок, сощурилась, узнав в нем Отю, и едва успела поставить пакет на землю, как он взлетел уже к ней на руки, и обнял привычно за шею, и задышал часто и шумно куда-то в ухо. Переваливаясь на сухих ногах, обутых в старинные чесучовые боты, поспешала за ним и бабка Пелагея, ворча на ходу:

– Ишь быстрый какой нашелся! Как помчался к тебе бегом, я и опомниться не успела! Узнал, издали еще узнал… Слезай давай, жених! Всю шубу Танюхе ботинками испачкаешь! А ей в шубе этой в заграницу ехать…

– Ой, баб, а я думала, в курточке лучше, удобнее… Весна же скоро! Чего ж я в шубе-то?

– Да ты что, девка, с ума сошла! Поезжай уж лучше в шубе, все поприличнее будет. Да и куртка у тебя шибко уж неказиста – чисто фуфайка. Стыд глядеть.

– Это пуховик, баб, а не фуфайка…

– Ой, да кто ж тебе туда пуху-то насовал, дурочка! Пуховик! Скажешь тоже не подумавши! Каждая первая девка сейчас в такой курточке ходит, и у всех там пухом набито, что ли? Да столько и пуху-то на всех не напасешься! Уж говори лучше, как есть. Фуфайка, она и есть фуфайка. Надевай лучше шубу и не сомневайся даже. А там с получки прикупишь себе чего новенькое. А шуба – она везде шуба!

– Так неудобно будет, она ж длинная! А у меня еще Отя на руках и сумка с вещами…

– Ничего, справишься.

– Ой, баб, тревожно мне что-то… Боюсь я туда лететь, ой боюсь… Сроду никуда не выезжала, а тут сразу – в Париж…

– А ты не бойся, Танюха! Где наша не пропадала! И опять же парнишонка там при тебе будет, и не обидит никто невзначай… А я тут ничего, проживу. На хозяйстве останусь, дом сторожить. А ты поезжай с легким сердцем. Может, это судьба твоя – в заграницах с жизнью устроиться? Я всегда говорила, что ты, Танька, Богом поцелованная. Так оно и случилось, смотри-ка…

– Я тебе письма буду писать, бабушка…

– Из Парижу? Письма? А что, давай! Я Лизке буду относить, чтоб ейная Дашка мне их вслух читала. Пусть Лизка завидует. А то Дашка замуж за хохла собралась, так Лизка вся исхвасталась, будто тоже внучка за границу едет… А какая Хохляндия заграница? Никакая и не заграница…

Так, в разговорах, пришли они домой, и Таня засуетилась лихорадочно с ключом, слыша доносящиеся из-за двери телефонные трели. Ворвавшись в прихожую, схватила трубку, заговорила отрывисто:

– Да! Да, все хорошо! Да, завтра вылет… Да, Павел помог… Встретят? А где? А как, как меня узнают? Хорошо, поняла… Стоять и ждать… Да, поняла, сами подойдут… Скажут, от вас… Я все поняла, Ада! До свидания, до завтра…

Глава 9

Раньше аэропорт Таня только в кино видела. Текла себе по экрану нарядная толпа, никуда не торопясь, будто праздник праздновала. Красивые женщины непринужденно тащили за собой элегантные чемоданы на колесиках, мужчины на ходу улыбались в свои прижатые к уху телефоны, между ног детишки сновали туда-сюда…

На деле все оказалось совсем не так. Или, может, то кино просто обманчивое какое было. Войдя с улицы в здание аэропорта, она, оробев, встала в сторонку и постояла на входе минут десять, чтоб хотя бы опомниться для начала, привыкнуть немного к пугающей суете людского беспорядочного движения и шуму многоголосья. Потом взяла себя в руки, стала потихоньку по сторонам посматривать, соображая, куда ж ей пойти правильно. А когда глаза понемногу освоились, стало очень даже заметно, что никакого хаоса здесь и нету, а, наоборот, присутствует определенная некая упорядоченность и направленность в этих людских потоках, образующих в своем движении что-то похожее на спирали и стихийные пробки-фонтанчики. И женщины красивые с чемоданами на колесиках в этом движении попадаются, и мужчины с телефонами…

Подумав, Таня решила продвигаться в сторону большого светящегося и мигающего на все лады щита, где и сконцентрировалась вся основная часть улетающего народу. Перекинув Отю на другую руку – затекла совсем от тяжести – и подхватив с пола сумку, она смело вступила в людской поток и направилась в сторону этого мелькания-мигания, решив, что именно там и сообразит дальше, что к чему. Не успела она и голову поднять к этому щиту, чтоб рассмотреть там все хорошенько, как вдруг услышала рядом с собой голос женщины, обращенной, видимо, к своему спутнику:

– Смотри, Левушка, вон наш рейс… Три ноля двадцать шесть, Париж…

– Точно… – откликнулся Левушка. – Пойдем, Ленусик…

Таня незаметно скосила глаза на Левушку и Ленусика, не веря еще своему счастью. Это ж и ее тоже рейс – три ноля двадцать шесть! Она вчера весь вечер билет этот голубенький вдоль да поперек рассматривала – и время вылета, и номер рейса наизусть выучила… Да она просто сейчас за ними пристроится, и никаких проблем! Только надо сфотографировать эту парочку глазами понадежнее, приметы особенные запомнить… Хотя можно и не напрягаться – и без того парочка приметная. А Левушка этот вообще будто бы для нее только и старался, чтоб она в толпе его не потеряла – вон какие штаны клоунские в яркую клеточку напялил – глаза режет. И курточка такая смешная, короткая совсем, да еще и с меховым воротником, как у бабы… И Ленусик Левушкин не хуже – та еще расфуфыра приметная. Волосы розовые, как у куклы, пальто распахнутое длинное, чуть по полу не волочится, а юбки будто и вообще нет – одни голые ноги высовываются. А сколько на ней всяких штучек наверчено! И так все бренчат-звенят на ходу, что на звук этот идти можно, глаза закрыв. Вот и хорошо. Вот и молодцы ребята, Ленусик с Левушкой, и спасибо вам за приметность вашу…

Так и ходила Таня за странной парочкой, держась в отдалении, пока в самолетное кресло не села. И в туалет их проводила, и у киосков всяких постояла, по-шпионски одним глазом уставясь в витрину, а другой скосив на желто-синие Левушкины штаны. Что они делают, то и Таня делала. Встали в какую-то очередь, и она встала. Билеты достали – и она достала. И через железки какие-то пробежала, и сумку также во что-то сунула, и та у нее на глазах куда-то поехала… Только тут, с сумкой, неувязочка у нее вышла. У Левушки с Ленусиком чемоданы уплыли по широкой ленте куда-то, а к ней девчонка в голубой рубашечке вдруг привязалась как банный лист:

– У вас же ручная кладь, берите с собой в салон…

– Что? – округлила на нее испуганно глаза Таня, боясь задержаться и отстать от Левушки с Ленусиком, шустро побежавшим уже в другую очередь. – Я не поняла, простите, что надо делать?

– Сумку, говорю, в багаж вам не стоит сдавать! Или все-таки будете?

– Да… Нет… Ой, а можно с собой ее взять, да? Ой, тогда я возьму, конечно…