Сестра милосердия - Колочкова Вера Александровна - Страница 25

– Да не обращай внимания, Ада! Ну, высказалась девчонка не в тему… Не бери в голову. Глупая она еще, молодая…

– Ну да. Она молодая, а я старая. Ей все можно, а мне ничего нельзя. Она, значит, добрая, а я злая. Может, и ты меня тоже злыдней несусветной считаешь, а? Тоже мечтаешь послать к чертовой матери? Я ее нарядить, обуть-одеть хотела по-человечески, а она…

– Ада, успокойся, прошу тебя, – наклонил к ней красивое лицо Сергей, упершись руками в подлокотники. – Ну чего ты развоевалась, в самом деле… Пристала к ней с этими нарядами! Девчонка ничего в жизни слаще морковки не видела, а ты собралась шикарными шмотками ее воображение поражать. Зачем перед ней бисер метать? Все равно не оценит! Оставь ее в покое, пусть отправляется домой, если хочет. Давай я съезжу, билет ей куплю?

– Ладно, купи, пусть едет… – горестно махнула рукой Ада. – Хотя и правда нехорошо с ней получилось, неудобно как-то. Буду теперь вспоминать и совестью мучиться. Ну Ленка, ну зараза! Мало я на нее сил положила… Еще и упрекнула меня, что не любила ее, мол! Ну ладно бы Костик такое сказал, но Ленка!.. Сама в жизни ни копейки не заработала, а туда же. Ни в голове, ни в заднице совести не завязалось… Слушай, а может, я зря ей мальчишку отдала, а? Может, самой надо было поднимать? Хотя нет, здоровья совсем никакого нету… Вот говорю с тобой, а внутри трясется все, будто в лихорадке. Что же это – потрясение за потрясением? Я сына потеряла, а она даже понять моего горя не хочет. Дочь называется. Откуда тут здоровье возьмется, скажи?

Она вздохнула и замолчала, и поникла горестно. Ушла в кресло сжатым комочком и будто исчезла из глаз, растворилась в розовых нежных перышках пеньюара, и только сухая рука на спинке кресла жила своей, отдельной и нервной жизнью – то сжималась в острый кулачок, то начинала поглаживать да поцарапывать длинными искусственными коготками по мягкой бархатистой обивке.

– Ада… – тихо и осторожно подал голос Сергей. – Очнись, Ада… Так я не понял, ехать мне за билетом или нет?

– Да. Ехать. Нет, погоди, вместе поедем… Пройдусь по магазинам, сама куплю этой дурехе подарки какие-нибудь. Сейчас соберусь с мыслями и поедем. А ты пока иди – кофе мне свари покрепче…

– Так у тебя ж давление! Нельзя тебе кофе. Третью с утра чашку…

– Делай, что говорю! – огрызнулась она, резко протягивая ему руку. – Все только командуют мной нынче, начальники выискались! Помоги-ка встать лучше…

Через час тупорылый приземистый «ламборгини» выехал из ворот маленькой усадьбы и помчался по гладкому шоссе, неся в своем чреве красивого молодого мужчину и пожилую женщину рядом с ним – и не старуху вовсе, если судить по ее старательно выпрямленной спине, фривольной позе нога на ногу да горделивому взгляду хозяйки жизни ко всему этому в придачу. А если не судить, если приглядеться хорошенько, то всякий встречный сразу и разгадает в ней именно старуху – несчастную, вульгарную, изо всей силы превозмогающую боль в позвоночнике, который совсем не хочет считаться с ее возрастными претензиями, а так и норовит ссутулиться природным крючком, требуя уважения к своему возрасту. Но, слава богу, в этой стране никто ни о чем не судит и никто ни к кому не приглядывается. Все живут так, как им хочется. Хочешь прикидываться молодой до конца своих дней – пожалуйста. Не хочешь – не надо. Твое дело. И больше ничье. Французы – нация надменная, вежливая и равнодушная…

А Таня, упав лицом в подушки цвета деревенских теплых сливок, плакала в своей комнате навзрыд. Унижение и боль тенью стояли около ее дивана и смотрели сверху так же вежливо, так же равнодушно – а ты как хотела, милая девушка… Никому здесь твои горячие да искренние эмоции не нужны. Может, в далекой твоей деревне по имени Селиверстово они и имеют какую-то ценность, а здесь, уж извини, дорогая, нету им законного места. Зря ты сюда приехала, совсем зря…

Проплакала Таня долго, до самого вечера. Забывалась тяжелой дремотой, всхлипывала протяжно, вздрагивала спиной и снова плакала. Впервые с ней такая оказия приключилась. Сумела-таки проникнуть в ее человеческую природу обида, отвоевала в ней все живое пространство, до отказа заполненное недавно еще – и двух дней с тех пор не прошло – сплошной только жизненной радостью. Хотя и не все обида отвоевала – место в сердце, занятое маленьким мальчиком по имени Отя, так и осталось прежним, и болело невыносимо. Все время слышалось ей, будто он плачет где-то рядом. Все время хотелось встать и пойти на этот зов. Только куда пойдешь? Никуда и не пойдешь. Приходится лежать, уткнувшись лицом в подушку, плавать в слезах, в обиде да безысходности.

А уже поздним вечером, уже на ночь почти глядя, заглянул к ней в комнату Сергей. Постучал вежливо в дверь и, не услышав ответа, вошел тихонько, сел рядом, погладил по плечу.

– Тань, ну чего ты… Чего уж теперь, раз Лена по-своему все переиначила… Не надо так убиваться, Танюха, ни к чему это. Надо просто взять и научиться принимать обстоятельства. Резко и сразу. Любые. Это хорошее умение, оно тебе всегда пригодится, поверь. Если б я этого не умел, давно бы с катушек уже съехал. А ты скоро свалишь отсюда, и забудется все, и обида забудется… Не плачь! Ада тебе на завтра уже и билет купила на поздний вечерний рейс… Послезавтра утречком дома будешь!

Таня закопошилась в подушках, вздохнула глубоко, повернула к нему опухшее от слез багровое лицо. Проговорила глухо и в нос:

– Спасибо, Сереж… Я и правда поскорее домой хочу. Тяжело мне тут…

– Ну что ты, глупая…

Таня и не поняла поначалу, с какой такой целью руки его скользнули шустро за ворот ее халата – одна рука проникла под голову, а другая с силой стала сжимать грудь, – просто обмерла от наглой такой неожиданности. Потом опомнилась, оттолкнула его, уже успевшего поймать дыханием нужный горячечный ритм, от себя, села торопливо, свесив ноги и поправляя на коленях полы разъехавшегося халата.

– Сереж, ты чего… С ума сошел? Этого мне только сейчас не хватало…

– Глупая ты. Именно этого тебе сейчас и не хватает. Да и мне тоже, знаешь… Думаешь, приятно мне со старухой этой спать? Изо дня в день? Она ж меня ни на шаг от себя не отпускает. А я так по нормальной молодой бабе соскучился… Иди сюда, иди ко мне… Таня, Танечка…

Он снова схватил ее за плечи сильными руками, развернул к себе, навалился сверху всей своей плотной тяжестью. Только насчет «нормальной бабы» он в данном случае сильно погорячился конечно же. Не была Таня Селиверстова той самой «нормальной бабой». Она и в бабах-то еще не бывала, как в таковых, если уж честно признаться. Не довелось как-то. Но и представлялось это ей все совсем по-другому, красивым да душевным, а не просто сведенным к потребностям мужского организма наивным блудом… По крайней мере, такого вот наглого проявления этого блуда она стерпеть не смогла и потому со всей силушкой, генетически заложенной в ней предками-крестьянами из деревни Селиверстово, так двинула кулаком в склонившееся над ней мужское лицо, что оно отлетело вместе с хозяином в угол комнаты да еще и ударилось по пути о металлическую подставку для телевизора.

– О-о-о… – глухо застонал из темного угла комнаты ее несостоявшийся жалельщик, пытаясь выползти из маленького пространства между креслом и телевизором. – Ну ты и придурочная… Чего дерешься-то, идиотка? Словами сказать нельзя, что ли? Не-е-е, Ленка насчет тебя все-таки права оказалась – деревня, она и есть деревня, никакими Парижами ее не исправишь…

– О себе бы лучше позаботился, любовник хренов! – поправляя на груди халат, спокойно проговорила Таня. – Лучше уж придурочной да деревенской быть, чем, как ты, продажной…

Проводив его за дверь, Таня включила душ, забралась под теплые упругие струи и стояла так долго, очень долго, пытаясь смыть с себя волнение и обиду. Внутри по-прежнему было тяжело и пусто, и ничего не хотелось. Слышалось ей из ванной, как кто-то стучал настойчиво в дверь – Ада приходила, наверное. Таня решила ей не открывать – зачем? Про купленный на завтра билет она уже знает. Сергей сказал, что рейс вечерний, ночной почти… И завтра утром она отсюда не выйдет. Спать будет. Пусть стучит, пока не надоест. К вечеру и выйдет…