Камбрийская сноровка - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 41

   — Мы опоздали, — сказал. — Мы видели пепел древней ольхи, политую кровью траву, опрокинутый жертвенник. Мы разбрасывали настороженные разъезды… Уэссекс получил изрядную трепку — от одного рыцаря! Он и выполнил нашу работу. Саксы успели подготовить церемонию раньше, хранительница, пусть и наскоро. Собрали вождей, привезли Мэйрион — в жертву приносить. Только когда начали камлание и зажгли священное дерево, из–за горящей ольхи выскочил рыцарь–бритт — со стрелой на тетиве и полным колчаном. Все говорят, возник из пламени, но я думаю, что молодец попросту прошел оцепление… Многие роды Уэссекса осиротели от его точных стрел. А рыцарь бросил нашу Мэй поперек седла и был таков.

   По слухам, их потом не раз видели — скачут бок о бок, и рыцарь сеет смерти, а ведьма будит души корнцев, напоминает об утраченной воле. Край гудит, как растревоженное осиное гнездо. Потому и встретится с героем не удалось. Молва разносит небылицы: проснувшийся рыцарь короля Артура, влюбленный в госпожу озера, Нимуэ… То есть, Немайн. То есть — в тебя! Потому ответь, если нам знать положено: ты никого в последние дни не будила?

   Немайн аж куском поперхнулась. Старательно замотала головой.

   - Никого… Даже сестер. Даже маленький не просыпался!

   Зато Луковка довольна.

   — Мэйрион хорошая, — говорит, — умная. Пусть работает… А как с ней связаться, это уже мое дело!

   Рыцари кивают, льют в утробы пиво. Ведьма ведьму услышит! А Британия–то — шевелится! В прошлом году пришла Немайн. В этом явился артуровский рыцарь. Глядишь, и сам король от ран на днях восстанет! Что рыцарь не поддельный, вернейшее свидетельство — стальной наконечник, вырезанный в оскверненной роще из раненого дерева. Сталь! Такая же, как та, которую научила делать Немайн. А сида и при Артуре состояла в советчицах, пока не рассорились.

   Улыбается Нион, ведьма и чиновница. Сиды лгать не умеют, но выученные ими ведьмы — еще как! Если самозванец оттянет у врага часть силы — слава ему. Только Мэй жалко… Раз начала игру — не уйдет. Она верная. Погибни Луковка — никто не имеет большего права сказать богине: «Я — это ты!»

   Немайн с сожалением отставляет пивную кружку. Голова ей нужна ясной. Церемония признания базилиссы Анастасии будет сегодня. Скоро позовут… Вот и дежурный рыцарь. Только слова — не те, что ждала. Какой–то граф просит разговора. Стоп! Это же Мерсиец, Пенда! Что ж, круглый стол занят дружиной.

   — Хорошо. Проводите ко мне, наверх… Добрые сэры, я вас покину — дела. Пируйте!

   Признание на носу, но обрядом есть кому заняться. Эйра, что два часа тому сдала командование ополчением, сама Анастасия, Пирр. Неужели не справятся с организацией редкой, но хорошо известной им церемонии?

   Их снова трое: король, наследник, посол, а вот Немайн одна. Стульев нет — приходится стоять, только посох хранительницы после приветствия можно отложить на стол. Рядом ложится второй — Пенды. Тоже регальный — король на него не опирался, в руках крутил. Вот оно что! Решил сделать камбрийский символ власти. Для новых подданных, что вперемешку с его англами заселяют земли близ Северна и для старых — таких, как жители Роксетера. Теперь советуется: нужно ли вырезать на посохе крест, ведь большинство камбрийцев — христиане. С другой стороны, сам король продолжает исповедовать старую германскую веру в Тора, Тиу и Вотана.

   Ну, этот вопрос простой. Той, которая перевела на камбрийский язык весь Новый Завет, недолго поднять из памяти нужные строки из апостольского послания к римлянам. Произнести нараспев:

   — Нет власти, что не от Бога, и неважно, во что веришь ты, пока правишь людям на добро и не напрасно носишь меч, пока ты — мститель делающему злое.

   — Значит, крест будет. Хорошо… — заготовка второго в Британии скипетра перекочевала в руки принца Пеады. — Теперь о твоей загадке, которую ты мне загадала, когда высаживали твою, хоть и благословленную христианами, рощу. Я выбрал, но не то, что ты предложила. Нужен ли тебе мой ответ?

   Немайн вздохнула. Плохо считаться древней. Во всем, что ни скажешь, ищут второе дно — а найдя, начинают докапываться до третьего. Ответила просто:

   — Услышу — скажу.

   Король держит паузу. Ему тоже нелегко. Ведет себя как с равной по чести, но он и с Тором–Громовиком разговаривал бы так же.

   — Я выбрал, — объявил, наконец, — Ни зерно, ни оружие, ни машины Мерсии не нужны! Зерно у нас растет, оружие мы можем выковать на машинах не хуже, чем в Кер–Сиди. Машины прослужат лишь небольшой срок, потом сломаются, и понадобятся новые… Потому мне нужны не зерно, не оружие и не машины — а люди, выученные у тебя сидовским наукам. За это я готов платить. За это… и еще за то, чтобы кто–то в следующую зиму удержал Нортумбрию от удара мне в спину. Каждое из этих двух дел для меня равно важно, другие не интересны. Будем ли говорить о цене?

   Смолк — а Немайн и сказать нечего. Образ средневекового короля–воителя, сложившийся в голове, рухнул — ярко и звонко, словно свежеостекленное окно, в которое по неосторожности заехали будущей потолочной балкой соседнего дома. Следует что–то ответить… что? Кто еще мог дать такой ответ — в этом времени? Да и в другом? Кажется, ближайший случай в будущем — Наполеон с его «гибель армии — беда, гибель науки — катастрофа», а в прошлом — Аэций, «последний римлянин», спокойно сообщающий поэту, завершающему перевод Гомера на латынь: «Постарайся закончить за год. Столько мы еще выстоим…»

   Оказывается, такой король был и в разгар темных веков. Что от него осталось в истории? Чужая память молчит. Видимо, «известен специалистам». Но вот он здесь, живой, во плоти и крови, ждет ответа. Что ж, если король Пенда способен идти в ногу с грядущим — Немайн готова шагнуть навстречу и вспомнить старину, несмотря на то, что прилипчивая маска древней богини от этого пристанет прочней.

   Сида сложила руки на груди. Чуть поспешно, чтобы король не успел понять неправильно — поклонилась. В пояс, так, что лоб чуть в столешницу не врезался.

   — Спасибо, король, за решение, которого я не ожидала. А теперь… Будем торговаться!

   Выпрямилась — скала, за каждую монетку готова биться, как голодная росомаха. Невдомек ей, что у короля всех англов камень с души свалился, и никакой торговли не выйдет. Ей теперь из мерсийца впору веревки вить. У него в голове крутится одно: ученик — не слуга. Ученик, если не глуп, со временем станет мастером! А казна… а что казна? Серебряные рудники еще не истощились!

   Анастасия в платье выглядит непривычно. До сих пор ее приходилось видеть только в степном наряде, или вообще в поддоспешнике. А теперь… Суровая рамка, беспоясной негнущийся футляр из африканской парчи, алый военный плащ с поспешно нашитой шелковой вставкой. Что осталось от девчонки, которая пляшет с учебной саблей, аж башня вслед приплясывает, словно сама фехтование осваивает? Той, которая взахлеб читает все, что в детстве не успела — а здесь, на краю земли, оказывается, нашлось? Голова. Волосы. Непристойно обнаженные для гречанки черные струи оттеняет огневая шерсть плаща. Даже странно, как спокойно она приняла местную манеру.

   — Теперь ты мне не только сестра, но и дочь! Только не говори, что я теперь старше!

   Немайн молчит. Одно дело покровительствовать вере, спорить с церковными иерархами. Другое — объявить символ православной и кафолической веры как свое исповедание. Громко. Публично. Устами, которые, по поверью, не лгут. Врать бесчестно. Изворачиваться некуда. Хорошо тем, кого младенцами крестят! Насколько у них потом веры набирается, настолько и хорошо. А тут… Сказала было, что чувствует сомнение. Так не Пирр, не святая и вечная, что в крепости четыре года провела — Эйра отрезала:

   — Сомнение есть всегда.